Шрифт:
— Заходите, коль нужда.
В избе запалил от лампадки свечу. Мужики с заснеженными бровями, бородами и усами скинули такие же заснеженные шапки и бараньи полушубки, перекрестились на киот и сели на лавку.
— Беда у нас, старик, — вновь повторил чернобородый мужик. — Лавруху зло ляхи поранили. Стоном исходит. В живот его копьем ляхи угодили. Никак скоро отмучается, бедолага. Надо бы в избу его перенести.
— Перенесем. А пятый кто?
Чуть позже чернобородый (знать был за старшего) поведал:
— Убитая девчушка…
Костромичи изведав, что в Нижнем Новгороде собирается всенародное ополчение, немедля ударили в набат и сбежались на Торговую площадь. Порешили, что Кострома готова перейти на сторону Минина и Пожарского. Городской воевода Иван Шереметьев тому воспротивился, но народ его не послушал и отрядил в Нижний четверых посланцев, кои должны изречь руководителям ополчения о полной поддержке костромичей.
К вечеру поднялась метель, и гонцы сбились с дороги. И тут на них напала какая-то шайка ляхов, человек в десять. Среди них оказалась женщина, переброшенная через седло. Бой был недолгим. Разглядев, что мужики вооружены рогатинами (чего всегда боялись ляхи) и, потеряв одного грабителя, шайка отступила. Женщину сбросили с лошади, махнули по ней саблей промеж ног и скрылись в метельной мгле. Женщину взяли на сани, где она вскоре и скончалась.
— Паскудники! — ожесточенно произнес Сусанин. — Да она еще совсем дитё малое.
— Девчушка успела сказать, что над ней надругалась вся шайка, а вот где ее схватили, ныне одному Богу известно. Не успела молвить.
— Изуверы, — вновь зло бросил Сусанин. — Сколь же горя принесли они Руси!
— И не говори, старик. И сами нагляделись, и от людей наслышались. Утром бы надо похоронить девчушку.
Иван Осипович кивнул, ступил к раненому и покачал головой.
— Дойду до батюшки Евсевия. По соседству живет. А вы пока лошадь справьте, да во двор заведите. Теплая вода в избе, а овес в сусеке.
Пока священник отпевал усопших, Иван Осипович подумал:
«Барин помышлял мужиков собрать, дабы подмогу послать в Новгород. Не худо бы в день похорон».
Иван Шестов охотно согласился. Утром в вотчинные селения помчали холопы на конях, а после полудня мужики уже были на погосте. Шестов кивнул старосте: скажи-де что-нибудь мужикам, они тебя слушают лучше барина.
Сам Иван Васильевич никогда перед мужиками не выступал, не собирал их на сход, дабы подвигнуть крестьян на какое-то большое дело. Все свои приказания мужикам он отдавал через старосту, полагая, что тот толково все исполнит. Он никогда не знал, в какие сроки зачинать пахоту, сев, сенокос, жатву хлебов, опять-таки во всем полагаясь на крестьянскую смекалку Ивана Осиповича. Вот и здесь он повелел потолковать с миром старосте.
Сусанин же никогда не произносил длинных речей, но гнев переполнял его сердце, кое выплеснуло:
— Не вам рассказывать, мужики, что творят на Руси польские стервятники. Стоном и плачем земля исходит. Ляхи захватили многие города и веси, хозяйничают они в Москве. Вот они — жертвы этих хозяев. Гляньте, что они содеяли с беззащитной девочкой, дитем малым. И сколь таких невинно загубленных душ! Тысячи и тысячи людей зверски убиты поляками. Они проникают всюду. Бог пока миловал нашу вотчину, но близок тот день, когда разбойные ватаги нападут на наши деревни и села, разграбят пожитки, пожгут избы, изрубят мужчин, а женщин предадут сраму. Доколь терпеть всё это, мужики?! Желаете ли вы, чтоб наши деревни превратились в пепелища?
— Не желаем того, Осипыч!
— Буде терпеть ляхов! Они хуже зверей!
— Толкуй, чего надобно!
Сусанин глянул на Шестова, кой говорил в своих хоромах, что не останется в стороне и также пошлет со своей вотчины отряд ополченцев в Новгород.
Уразумел взгляд старосты Иван Васильевич и, наконец-то, выступил перед миром:
— Тут Иван Осипович истинную правду сказал. Жить так больше нельзя. Предел терпения завершился. В Нижнем Новгороде собирается ополчение со всей Руси, дабы очистить русскую землю от скверны. Надеюсь, что и мы отзовемся на призыв нижегородцев. Отрядим десятка два крепких мужиков. Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский будут рады каждому ратнику.
Мужики примолкли: на войну идти — не орехи щелкать. Да и надежны ли люди, что встали в челе нижегородского ополчения?
— Про Пожарского краем уха слышали, а про Минина, почитай, ничего и не ведаем, — высказался Сабинка.
— Я ведаю! — воскликнул чернобородый мужик, кой зарывал могилу.
— Поведай миру, коль ведаешь.
Гонец из Костромы подошел Шестову и Сусанину, и обернулся к сонмищу.
— Кличут меня Гаврилой Топорком. Ходил из Костромы ходоком в Нижний, там с Мининым и Пожарским толковал. Козьма Захарыч Минин — человек небогатый, мелкий торговец, кой убогой куплей кормится от продажи мяса и рыбы. Мужик степенный, рассудливый и уважаемый в Нижнем, не зря его посадские люди выбрали своим старостой, доверяя ему судить и разбирать всякие споры. Козьма Захарыч на печи не отсиживался, не раз ходил в ополчениях нижегородцев и бился с ляхами. Сей человек не замечен в шаткости. Убежден, что только простолюдины могут освободить Русь от ляхов. Не сник Кузьма Захарыч и после неудачи первого ополчения. Напротив, с удвоенной силой принялся уверять народ взяться за собирание сил второго ополчения. Вопреки боярам-изменникам Козьма добился-таки согласия нижегородских властей поддержать сбор ополчения. Он созвал народ на Соборную площадь и сказал: «Вы видите конечную гибель русских людей. Вы видите, какой разор московскому населению несут поляки. Но всё ли ими до конца опозорено и обругано? Где бесчисленное множество детей в наших городах и селах? Не все ли они лютыми и горькими смертями скончались, без милости пострадали и в плен уведены? Враги не пощадили престарелых, не сжалились над младенцами. Проникнитесь же сознанием видимой нашей погибели, дабы и вас самих не постигла та же лютая смерть. Начните подвиг своего страдания, дабы же и всему народу нашему быть в соединении. Без всякого замешки надо поспешать к Москве. Если нам похотеть помочь Московскому государству, то не пожалеем животов наших, да не только животов — дворы свои продадим, жен и детей заложим, дабы спасти Отечество. Дело великое, но мы совершим его. И как только мы, православные люди, на это поднимемся — другие города к нам пристанут, и мы избавимся от чужеземцев».
Речь Минина была сказана с такой страстностью, что воодушевление охватило весь город. «Будь так!» — закричали ему в ответ. Шапки с деньгами, кафтаны, оружие грудой вырастали на каменном полу паперти. Сам Минин отдал свое имение, монисты жены своей Татьяны и даже золотые и серебряные оклады с икон. Но казны для сбора похода всё равно не хватало, и тогда Козьма Захарыч учинил сбор — третью или пятую деньгу от всех пожитков и промыслов.
Затем зашла речь о ратном воеводе. Многих перебрали, но остановились на человеке, кой тоже никогда не был в шатости, никогда не шел на измену и всегда был лютым врагом ляхов. Таким оказался князь Дмитрий Михайлыч Пожарский. Нижегородцам хорошо было известно это имя, ибо многие сражались за Москву еще в первом ополчении. Ему было за тридцать лет [218] . Пожарского видели отражающим поляков в Зарайске, спешащим на выручку к Ляпунову, видели в челе передового отряда, ворвавшегося в Москву на помощь восставшему народу, видели его и сражающимся в первых рядах на Лубянке, когда он был тяжко ранен.
218
Д. М. Пожарский родился в 1578 году. Предки Пожарского служили в небольших городах. Дмитрий Михайлович выдвинулся исключительно благодаря своей храбрости, полководческому таланту и глубокому патриотизму. Именитые бояре никогда не забывали захудалости его рода. Даже в первые годы после одержанных Пожарским побед, вернувших Москву русскому народу, некоторые бояре неоднократно «местничали» с Пожарским. Больше того, в декабре 1613 года был боярами «выдан головой» Борису Салтыкову, племяннику изменника Михаила Салтыкова, за то, что счел себя выше Салтыкова. В 1608 году, когда ему было 30 лет, Пожарский впервые выступил воеводой против поляков и выступил победоносно, разбив их у Коломны. В 1609 году Пожарский разбил на Владимирской дороге «воровской» отряд Салтыкова. В 1610 году, когда тушинский Вор шел к Москве и все города после Клушинского поражения присягали ему, Пожарский, тогда воевода города Зарайска, решительно отказался перейти на сторону Самозванца. Жители стали угрожать Пожарскому, но угрозы никогда не заставляли его сойти с того пути, который он считал правильным. Пожарский заперся в городском Кремле и заставил зарайцев, а вслед за ними и коломенцев, вновь отложиться от тушинского Вора. В обстановке измены боярской знати это прямое служение родине, когда Пожарский «в измене не явился», придало ему особенный авторитет. Теми же чертами мужества и верности долгу отмечены и действия Пожарского зимой 1610–1611 годов, когда он защитил в Пронске Ляпунова от «воровских» отрядов черкесов и особенно в марте 1611 года, когда он героически защищал от врагов пылающую Москву. Пожарский ни разу не присягал ни польскому королевичу Владиславу, ни кому-либо из самозванцев-воров. И он первый откликнулся на призыв Ляпунова, первый пришел на помощь восставшим москвичам, мужественно сражаясь с озверевшими немцами и поляками в горящем городе.