— А ну стой, лапотники!

Лапотники остановились.

— А скажи-ка мне, жердяй, чего тебе подле оных хором понадобилось?

Признал вчерашнего караульного и Иванка.

— Мне, мил человек, до хором никакой надобности. Господа нас не жалуют. Идем же мы к храмам Божьим.

— Храмов на Москве сорок сороков, а вы все подле оных хором третесь. Сведу-ка я вас в сыскную избу.

— Побойся Бога, мил человек. Наше дело милостыней побираться.

— Про ваше дело кнут изведает. А ну шагай опередь коня!

— В сыскную так в сыскную, — миролюбиво молвил Иванка и вдруг резко дернул коня за узду. Тот заржал, шарахнулся к тыну, взбрыкнул.

Зосимка, едва не вывалившись из седла, выхватил из кожаных ножен саблю, и в тот же миг получил удар посохом по руке, да такой сильный, что сабля выпала из его рук. Зосимка заскулили от боли. А Иванка ухватил караульного за ворот кафтана и скинул его наземь.

Привратник, заслышав шум, выглянул из оконца и ошалел: какие-то нищеброды напали на оружного всадника в темно-зеленом кафтане.

— Гришка, держи лошадь, а ты, борода, открывай ворота. Да борзей!

— Не ведаю вас, лиходеев.

— Я — слуга воеводы Третьяка Федоровича Сеитова. Иду от него с наказом. Поспешай, борода!

Привратник ахнул, засуетился. Отодвинул один деревянный засов, а другой открыть не решился. Из-за ворот глухо донеслось:

— Уж не ведаю, на что и покумекать. Подозрительные людишки. Не впущу.

— Впускай, борода. Время дорого!

— Не впущу, а вдруг вы лихие люди.

Осерчал Иванка. Перекинул через тын саблю доглядчика, а затем разбежался и так двинул о ворота богатырским плечом, что те с треском распахнулись. Привратник отлетел на две сажени.

— Заводи коня, Гриша.

Зосимка, охая, поднялся и норовил ступить прочь, но Иванка сгреб доглядчика и затащил его во двор. Кивнул изумленному привратнику.

— Чего глазами хлопаешь? Ворота прикрой да из оконца поглядывай. Вот-вот Третьяк Федорыч покажется…

Первый вопрос, кой задал воевода привратнику, был об отце:

— Как батюшка?

— Покуда жив, барин, но совсем плох.

Третьяк Федорович побежал к хоромам, и, к своему изумлению, увидел на крыльце Иванку и Гришку. Тут же со связанными руками сидел понурый Зосимка.

— Кто таков?

— Царев доглядчик, — отозвался Иванка. — Пришлось сюда затащить, дабы тебе, воевода, в дом спокойно пройти. Других сыскных людей мы не видели.

— Однако ж и хитрецы вы, содруги. То-то я соглядатаев не приметил. В большом долгу перед вами. Ну да о том после будет разговор. Ступайте за мной в хоромы. Обогрейтесь и потрапезуйте.

— А этого куда? — кивнул Иванка на сыскного.

— Пусть, покуда, в чулане посидит…

Отец, бледный, исхудавший, обложенный подушками, лежал с закрытыми глазами, при каждом выдохе издавая тихие протяжные стоны.

По щеке Третьяка скользнула слеза, у него сжалось сердце. Отец умирал, но всемилостивый Господь все-таки привел сына к смертному одру родителя.

— Батюшка… Батюшка. Я приехал к тебе.

Федор Владимирович открыл глаза.

— Сынок…

Голос блеклый, натужный.

— Не зря я молился… Привел-таки тебя Господь.

Федор Владимирович норовил, было, приподняться на изголовье, но так и не смог этого сделать.

— Я помогу тебе, батюшка, — кинулся к отцу Третьяк. — Приподнял, троекратно облобызал в щетинистые исхудалые щеки.

Федор Владимирович оглядел сына. В измученных глазах застыло недоумение.

— В нищенской сряде?

— Уж так довелось, батюшка, иначе бы к тебе не попал.

— Да, да… Дошла худая весть… Невдомек мне, сын… Какую же провинность на тебе сыскали? В нашем роду честь была превыше всего.

Последние слова дались Федору Владимировичу с трудом.

— Ты, батюшка, не волнуйся. Древний род дворян Сеитов я не запятнал… Тут такой случай приключился.

И Третьяку пришлось поведать отцу о причине своей опалы.

Федор Владимирович с облегчением выдохнул:

— Выходит, нет на тебе вины… А царь-то из ума выжил. Непристойные дела творит… Чего дале надумал, сын?

— Перед тобой лгать не стану, батюшка. Не по нутру мне, как кроту в нору зарываться. К царю пойду.

Отец продолжительное время молчал: сын выбрал самую отчаянную стезю. Царь не только воистину грозен, но и мстителен. Он не простит обмана, сыну не избыть плахи. Но и скрываться без роду и племени, затаиться волком в лесу — дело низменное, худое. То-то по Москве грязный слушок прокатиться: сын Сеитова, честного дворянина, в бега от царя подался; да еще прибавят: к ляхам, как изменник Курбский. Стыдоба! Сын, конечно, такого омерзительного дела не позволит, но на чужой роток не накинешь платок.