В недавно снятом документальном фильме Тони Смарт в шикарном костюме на «ягуаре» приезжает в свой родной квартал, заходит в многоквартирный дом, в котором вырос. Все постоянно хохочут, но если присмотреться, то можно заметить, как беспокойно мечется его взгляд, как он пытается предугадать, откуда будет нанесен удар: это паника человека, который когда-то расстался с улицей и которого теперь можно подловить на чем угодно, да хоть на новых блатных словечках, в незнании которых он побоится признаться. Но Тони справился и все вынес: подмигивания, перешедшие в тик, похлопывания по спине, обрушившиеся градом; шутки вроде «Одолжи десятку» выслушивал с таким видом, будто они были настолько смешны, что он, возможно, включит их в свой очередной монолог. Не указывая автора, конечно. Ха-ха.

Подлинная уникальность положения Тони Смарта состояла в том, что он был единственным «настоящим» (хоть и, понятное дело, мелким) преступником, которого знали в Лондоне все знаменитости (если умолчать об известных им сутенерах и продавцах кокаина). От Тони исходил блеск насилия, причем насилия совершенного и осознанного. Он постоянно повторял, что завязал с преступным прошлым — а как иначе, ведь теперь его мог узнать любой кассир, — но даже простаки на вечеринках и ток-шоу ему не верили и все время спрашивали, что чувствуешь, когда держишь кого-то на мушке.

Скорее всего именно благодаря репутации Тони Смарта как человека, который знает о преступности не понаслышке, на него вышел Саб Овердейл — социально активный режиссер-постановщик «Макбета». Этот маневр был одновременно ловким пиаровским ходом: гиганты Королевской шекспировской труппы — у ног уличного шута.

Выбрав самый короткий путь, я позвонил Сабу Овердейлу в «Барбикан» с надеждой застать его в кабинете.

Саб был известен тем, что не пропускал ни одного своего спектакля и на другой день раздавал всем занятым в постановке актерам, даже самым незаметным членам массовки, записочки с комментариями. В актерской среде считалось, что с ним «сложно» работать (то есть, попросту говоря, он умел «всех задолбать»).

Мне повезло, он оказался на месте.

Когда меня соединили, я объяснил, что являюсь большим почитателем его таланта и методологии (я сознательно употребил именно это слово) и, как начинающий молодой режиссер (с этого момента он хотел только одного: чтобы я как можно скорее оставил его в покое), ставящий в студенческом театре («Отвали! — мысленно изрекал он) Портсмута («Отвали! Отвали!») «Преступление и наказание» («Да отвали же!»), я хотел бы проконсультироваться с Тони Смартом.

— Знаете, — сказал Саб, — я не могу дать вам его домашний телефон, он очень щепетилен в этом отношении.

— А может, телефон его агента?.. — Я решил сократить свои потери и спасти себя от дополнительного посещения библиотеки.

— Но у меня есть номер его мобильника.

И он дал мне телефон.

Делая вид, что отчаянно хотел бы продолжить разговор со своим гуру, я благодарил его снова и снова, пока он не положил трубку на середине моего благодарственного монолога.

Сначала я решил применить тот же прием в разговоре с самим Тони, но немного подумал и понял, что добьюсь большего, если буду держаться как можно ближе к правде.

— Да? — услышал я в трубке его голос.

— Алло, это Тони Смарт? Вы меня не знаете, но Саб Овердейл дал мне ваш телефон. Меня зовут Конрад Редман. Может, вы помните, меня хотели застрелить вместе с Витой, то есть Лилиан Айриш в ресторане «Ле Корбюзье» на…

— Неплохой ресторан.

— Сейчас я пишу книгу о пережитом, но полиция не слишком помогает мне. А хотелось бы побольше узнать о пистолетах, выстрелах и тому подобном.

Теперь он понял:

— Ясно.

— Я надеялся, может, вы поможете мне связаться с определенными людьми?

— Ты с ней встречался, так? С той самой телкой из рекламы?

— Да.

— Завтра в девять у меня выступление-сюрприз в «Комеди-Стор». Хочу попробовать новый материал, понимаешь? Подойди ко мне после выступления.

Я пропускал очередного «Макбета», но меня это не особенно волновало: мое отсутствие должно было причинить Алану и Дороти не меньше вреда. После антракта они смогут немного расслабиться, но окончательно все равно не успокоятся. А если повезет, в пятницу вечером в зале может оказаться кашляющий человек, которого они примут за меня.

Это также означало, что я наконец осуществлю еще один замысел — навещу сына Алана и Дороти, Лоренса, когда его родителей точно не будет дома. Нам было о чем поговорить.

Пятница.

В шесть часов вечера Джеймз привез меня в Белсайз-Парк.

По дороге мы проезжали улицу за улицей с высокими светлыми домами, разделенными на шесть — восемь квартир. Но дом Алана и Дороти оказался более современным зданием, примерно тридцатых годов.