— Что же это он? — растерянно прошептал художник. — Угостить угостил, а выслушать не захотел… — И крикнул ему: — Отец, скажи, далеко до деревни?

Старик, остановившись, оглянулся и, указав в сторону косогора рукой, сказал:

— Там за горкой начинается тропа, по ней и иди… — и вновь пошагал к навесу. Но затем остановился, бросив стакан на землю, посмотрел на художника, в каком-то испуге уставившегося на него.

Осиротелое судно болталось на якоре недалеко от берега. Рыбаки, вытащив сети на берег, подсчитывали улов. Нищий в лодке, то и дело подмигивая мальчонке, играл на гармошке. И хотя дождь уже помаленьку накрапывал, однако никто не знал, когда он пойдет по-настоящему.

— Это не ты ли случайно сегодня тюки грузил? — спросил старик подошедшего к нему художника.

— Нет, нет, — ответил тот.

— А в какую тогда деревню идешь?

— В Скворцы… — прошептал художник. Тело его заныло. И ему захотелось упасть на теплую землю под навесом и полежать на ней.

— Вот те Христос! — пролепетал старик и, перекрестившись, тихо проговорил товарищу: — Скворцы ведь в прошлом году снесли, водохранилище теперь там.

Художник, не слушая их, прилег на теплую землю. Перед его глазами были щербатые доски навеса, прогнувшиеся брусы и паутинки, в которых застряли дождевые капли. Воздух шевелился под навесом. Запах дымка сменялся преддождевой свежестью и кислинкой от недавно разделанной рыбы. Тепло земли разливалось по его телу легкой, веселой дрожью.

Старики с недоумением посмотрели на художника, вольготно расположившегося под навесом. Маленький взял ковш и, налив полную миску ухи, поставил ее на стол.

Высокий старик с тоской почесал затылок и, подойдя к художнику, спросил его глухим голосом:

— Сынок, а зачем тебе Скворцы?

— Там родина моя… — с кроткой улыбкой произнес художник.

— Небось и родители там? — вновь спросил старик.

— Нет, родителей давно нет, — вздохнул тот. — Но зато остались знакомые.

От вновь нахлынувших воспоминаний лицо художника мгновенно преобразилось. Он с замираньем вздохнул, улыбнулся, вытер ладонью слезы.

— То есть выходит, ты возвращаешься…

— Выходит, так… — улыбнулся художник и, достав из-за пазухи пожелтевшую фотографию, протянул старику: — Вот мы все здесь, так сказать, из детства…

Старик взял в руки фотографию и, прищурив глаза, начал внимательно ее рассматривать. Второй старик, налив себе стопку водки, медленно выпил ее, а затем, удивленно посмотрев на фотографию, робко произнес:

— Вот она, старая-то Русь, не то что сейчас! — и, закурив, вышел из-под навеса. Затем обернулся в сторону художника и, горько усмехнувшись, спросил его: — А если нет твоих Скворцов, что будешь делать?

Художник вздрогнул. Лицо его от неожиданности охватившего волнения исказилось. Встав, он зло посмотрел на старика.

— Что это значит?..

— Ах ты, господи! — одернул его высокий. — Выпил и мелешь черт знает что…

— Да ну вас… — с обидой произнес маленький. Он хотел еще что-то добавить, но высокий оборвал его.

— Ты лучше скажи, готова уха?

— А как же, я уже ее разлил… — и, поперхнувшись дымком, закашлял. — Ну зелье, Бог знает, для кого выпускают…

Редкие дождевые капли изредка падали с неба. Ветерок все так же поднимал волны на озере. К рыбакам подбежала собака. Один из рыбаков кинул ей рыбешку, и она, схватив ее, стала жадно есть.

Нищий, бросив играть, крикнул мальчонке, стоящему в воде:

— Наши русские села холодные и голодные, а свой газ иностранцам отдаем…

На что в ответ мальчонка сказал:

— А у нас с маманькой дров целый сарай…

Нищий вздохнул и, выставив из лодки костыли, вновь заиграл, то и дело встряхивая головой и передергивая плечами в такт музыке.

Костыли упали в воду. Ветер поднимал волны и гнал их к берегу. Белые чайки, покачиваясь, сидели на борту катера и подозрительно смотрели то на рыбаков, которые о чем-то спорили, то на прибрежные деревья, листва которых блестела и переливалась.

На какой-то миг солнце из-за туч выглянуло. И художник, увидев его, приободрился. Оно было точь-в-точь как и на его картине. А затем он услышал голоса из далекого детства… А затем перед глазами появились Машенька, Васька, Михайло Михайлович и все остальные такие далекие, но в то же время и близкие.

Отодвинув чашку с ухой, он встал из-за стола.

— Сынок, ты куда? — спросил старик.

Но художник, ничего не отвечая, торопливо шагал по берегу навстречу ветру и усилившемуся дождю.

— Это сердце его торопит, — воскликнул маленький. — Деревни нет, а дух ведь все равно остался.

— Откуда дух, — протяжно произнес высокий и, покосившись на катер, болтавшийся на волнах, махнул рукой: — Если бы дух был, то чайки бы рыбу не клевали.

Затем дрожащей рукой прикурил сигарету и, продолжая с напряжением вглядываться в уходящего художника, сказал: — А ведь я думал, он пьян.

Дождь позвякивал по крыше навеса. Рыбаки, забравшись на катер, смеясь, начали заводить его.