— Они не звери, Лёша! Они такие же дети Божьи, как и мы с тобой, и для Бога дороги и любимы Им не менее других.

— Дороги и любимы?!!! Я не ослышался? Эти садисты и убийцы — дети Божьи?

— Знаешь, Лёша, когда я вышел из того разбомбленного подвала навстречу подошедшему отряду чеченских боевиков, вышел со страхом, трезво осознавая перспективы оставшихся минут моей жизни и жизни тех беспомощных раненых ребят, которые остались лежать внизу на битом кирпиче, я молился, чтобы Господь дал мне принять с благодарностью всё, что Он мне сейчас пошлёт.

А Он вдруг послал мне то чувство, без которого, как я теперь понимаю, никакой пастырь не может таковым по-настоящему быть — чувство «отцовства».

Вдруг пришло ощущение, что я, Священник Бога Вышнего, Его образ в глазах людей, Образ Бога именно в Его Любви к Своему созданию, я и есть — ОТЕЦ этих бородатых, озлобленных, вооружённых мужчин!

Не я как человек — урождённый Андрей Васильевич Афанасьев, но я — ОТЕЦ ФЛАВИАН!

И все здесь находящиеся — и стоящие с автоматами и ножами передо мной, и лежащие в подвале, истекая кровью за моей спиной, — все они МОИ ДЕТИ, и я их искренне ЛЮБЛЮ настоящей ОТЕЧЕСКОЙ ЛЮБОВЬЮ!

Я ощутил это всем сердцем — Бог как Чудо дал мне испытать это чувство отеческой любви — и, когда я заговорил с чеченцами, с ними моими устами заговорил ЛЮБЯЩИЙ ОТЕЦ.

Они почувствовали это.

И они послушались ОТЦА и ушли, не причинив никому вреда.

Это был великий урок для меня, до этого ещё делившего людей по принципу пусть даже не «хорошие и плохие» — но хотя бы как — «террористы и федералы», или «сепаратисты и наши», разделяя в своём сознании людей на «они» и «мы».

Я в тот момент понял в большей полноте евангельские слова Господа:

«А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.

Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Матф. 5:45).

Ведь к какому совершенству Христос призывает нас этими словами? К совершенству в ЛЮБВИ!

К тому совершенству души, когда ты видишь перед собою не только врага «террориста», «фанатика-ваххабита», «бандеровца» или «москаля-оккупанта», — но видишь за этой внешней оболочкой, формой одежды, манерой поведения, способом мышления, пусть даже искажённого болезнью духа и ума — видишь брата, единокровного с тобою от Адама, имеющего общего с тобой Небесного Отца!

Видишь и, противостоя его неправильным или преступным деяниям, даже отнимая у него жизнь в бою, не перестаёшь искренне жалеть и любить его…

— Однако! Сложно это вместить, батюшка… — несколько ошарашенно от свалившихся на меня размышлений протянул я.

— В этом и христианство, Лёша! — вздохнул Флавиан. — А иначе…

— Meine Herren! Siekonnenabholen Geschirr? (Господа! У вас уже можно забрать посуду?) — раздался над нами голос бортпроводницы.

— О, ja, ja, bitte! — протянул я стюардессе свой так и не начатый ужин, Флавиан сделал то же самое.

— Что-то есть неохота, — оправдывающимся тоном буркнул я, взглянув на своего батюшку. — Наверное, я лучше по чёткам помолюсь…

— Помолись, — кивнул он, прикрыв глаза. Чётки в его пальцах как обычно продолжали свой неторопливый ход.

***

В зоне получения багажа, в Домодедово, мы попрощались с Квазимодо-Александром, летевшим налегке и потому не задержавшемся в этом зале. Мы обменялись телефонами, расцеловались по-православному и помахали другу другу на прощанье руками. Лица его спутника я так и не разглядел.

— Да что там у них, в этом немецком самолёте? — услышали мы разговор двух проходивших мимо нас с Флавианом полицейских, направляющихся в сторону зоны прилёта.

— Какой-то русский пассажир отказывается выходить из самолёта, просит дать ему ещё посидеть, говорит, что депутат!

— Небось, псих какой-нибудь?

— Щас разберёмся…

Глава 28

АРМАГЕДДОН

В зале прилёта нас встречала целая делегация — Семён, Миша, Семёнов сын (Григорий Семёныч прислал извинения — командировка в Якутию), «молодой батюшка» отец Сергий и инокиня Клавдия.

Ну, понятно, там сперва всякие объятья, благословения…

— Вы таким коллективом! — удивился Флавиан. — Что, на двух машинах поедем? Или кто в Москве остаётся?

— Нет, батюшка, — ответил Миша. — Мой «крузак двухсотка» семиместный, все поместимся, и ещё место останется.

— Ну хорошо, тогда по коням! — скомандовал отец игумен. — Дорога дальняя, наговориться успеем.