На жалкие гроши, пенсионные (копит годами), издает Мария Владимировна свои стихи, маленькие книжицы. Какие тонкие чувства там, какие откровения и всеобнимающая любовь:

…Тяжело опираясь на палку, седовласая, но с доверчивой улыбкой, смотрю, бредет она по двору, садится на скамеечку, достает тетрадочку, что-то пишет, читает. Наверное, вот это:

Люди проходят мимо нее, не понимая, что могли бы пообщаться с ангелом во плоти.

Мир поглощен выживанием. Мерзнет в снегу голубка.

«Довели страну; выйдешь скоро на улицу – поздороваться не с кем будет». (Фраза, произнесенная Всеволодом Санаевым в фильме «Белые росы»).

В нашем московском дворе такая перспектива, похоже, не предвидится. Другое дело, что на русском языке здороваться тут перестанут – сплошь лица кавказской, средне-азиатской и других каких-то национальностей.

Меня, вообще-то, это пока не очень угнетает. Понимаю: куда им, прирученным нами в советское время, деваться от «ельциной демократии» и растопыренного ежа суверенизации, что, выпучив глаза заглотили господа на местах.

Валерьян Алишевский, что живет надо мною, несколькими этажами выше, – поляк. С особым чувством достоинства, с гонором. Как и подобает шляхтичу. Поглядывает на «пся – кровь» свысока. Продукты покупает, не трясясь над копейкой. Обедать без «добре чарки» крепкого напитка не садится. Подтруниваю над ним: «У Валерьяна денег – куры не клюют. Он бы церквям помогал, да там и без него очередь из коронованных воров и бандюг. Не пропустят вперед себя: надо скорее самим за разбой и грех откупиться».

Ко мне Валерьян относится вроде как к равному. Может, потому, что обслуживаемся в одной поликлинике – Президента РФ. Да и поговорить со мной можно о высоких материях. Как-то:

– Слушай, Геннадий, интересную вещь прочитал. Спешил Федор Шалянин в театр. Нанял извозчика – бородача. А тот и спрашивает: «Барин, ты что работаешь?» – «Пою», – отвечает Федор Иванович. – «Да я тоже пою, – перебивает артиста мужик, – Я спрашиваю, что ты работаешь?

Алишевский с прищуром смотрит на меня, ждет реакции. Я меланхолически так цитирую Пушкина:

– «От ямщика до первого поэта мы все поем…»

– Вот и пропели Россию!

– А вы Польшу – пропили. Учти, не я сказал – Сергей Пинус, российской эмигрант.

Замолкаем оба. «Нахохлившись», расходимся. До следующей стычки (надеюсь, интересной), чтобы продолжить «спор славян».

В 70-м году прошлого столетия еще жива была моя мать. Дом наш, построенный отцом, стоял не разваленным. Просто мы его «заколачивали» на время, когда родительница уезжала ко мне в Москву на зимовку. Весной по теплу, ко дню Победы (так совпадало) я привозил мать в родную деревню. Отдирал доски с окон избы. Открывал хате глаза. А, возможно, «вскрывал гроб».

Ныне в день Победы мне стало плохо. Забылся. Очнулся от грохота и огненных всплесков вечернего салюта за окнами московской квартиры. От одиночества ли, или неважного физического состояния, но мне показалось, что полыхает он и отсвечивает как-то люто. Будто дымно-багряная зарница, как пепельно-кровавый край приоткрывшейся преисподней. Уж не души ли это отмучившихся когда-то отца, вдовы его – матери моей, их братьев, сестер и многих, многих миллионов страдальцев, безгласных, беззаветных защитников отечества взвились из земных могильных недр?

И что бы это значило? – Возмущение, что их, убитых, использованных былыми властями до капли, вытолкнули из покойной тьмы, чтобы поэксплуатировать вновь? Вновь – но другими властями, предавшими совсем недавно их, дедо-отцовскую, победу.

А может, нет! «Убитые и проклятые» воспряли на час, радуясь, что вспомнили про них. Но почему, почему отблеск салюта у горизонта показался мне чуть ли не ужасным.

Мне вспомнились эти ощущения при чтении рукописи будущей книги профессора социологии Александра Киселева, очень хотевшего узнать перед публикацией мое мнение о ней. Что ж, скажу: книга эта о духовидцах и вождях, способных воздействовать на судьбы людские и судьбы мира, от действия коих ускорялся или, напротив, поворачивал вспять бег времени. Человеку зрелого или даже преклонного возраста она даст восхитительную возможность окунуться в близкие уму и сердцу времена, сверить личное отношение к неординарным людям, которым был современником или почти был, с оценкой, что дается им ныне.