В тот самый день, когда газеты принесли весть об убийстве Мадеро в Мехико, Мак получил телеграмму от Милли, что Дядя Тим умер и чтоб он прислал денег на похороны. Мак пошел в сберегательную кассу, взял пятьдесят три доллара семьдесят пять центов, которые были отложены на оплату учения детей, и перевел Милли по телеграфу пятьдесят долларов. Мейси узнала об этом только в день рождения дочери, когда она пошла в кассу вносить пять долларов, подаренные братом Биллом.

Вечером, когда, отперев дверь английским ключом, Мак вошел в дом, его изумило, что передняя была освещена. Мейси в ожидании его дремала на кушетке, прикрытая пледом. Он рад был, что она еще не легла, и подошел поцеловать ее.

– Почему не спишь, крошка?
– спросил он.

Она оттолкнула его и резко вскочила.

– А, вор, - взвизгнула она.
– Я не могла уснуть, прежде чем не скажу тебе в глаза, что я о тебе думаю. Теперь я знаю. Ты мотаешь деньги на водку или на женщин. Вот почему тебя никогда нет дома.

– Мейси, успокойся, дорогая... Ну в чем же дело, давай поговорим спокойно.

– Я потребую развода, вот что. Вор... На свои попойки - красть деньги у собственных детей... у собственных крошек.

Мак выпрямился и сжал кулаки. Он говорил очень спокойно, хотя губы у него дрожали.

– Мейси, я имел полное право распоряжаться этими деньгами... Через неделю-две я положу столько же, если не больше, и не твое это дело.

– В кои-то веки удалось тебе скопить пятьдесят долларов, так мало того, что ты не можешь обеспечить приличное существование жене и детям, ты еще последний кусок вырываешь у бедных, невинных крошек.

Мейси разразилась рыданиями.

– Мейси, довольно... с меня хватит.

– И с меня тоже хватит и тебя, и твоей безбожной социалистической болтовни. Это никого еще до добра не доводило... а все твои мерзкие бродяги, с которыми ты шляешься... Боже мой, и зачем только я за тебя вышла? И не вышла бы никогда, ни за что не вышла бы, если б только не попалась в тот раз.

– Мейси, не говори со мной так.

Мейси пошла прямо на него с широко раскрытыми, лихорадочно горящими глазами:

– Дом на мое имя, не забывай этого.

– Ладно, понял.

И еще не зная, что делает, он уже хлопнул за собой дверью и зашагал по тротуару. Начинался дождь. Каждая капля оставляла в уличной пыли след величиной с серебряный доллар. При свете дугового фонаря это напоминало искусственный дождь на сцене.

Мак шагал, не разбирая дороги. Промокший до нитки, он все шел и шел.

На одном углу ему попалось несколько пальм, под которыми можно было хоть немного укрыться. Весь дрожа, он долго стоял под ними. Он готов был плакать, вспоминая о теплой нежности Мейси, когда, вернувшись с работы из грохочущей, промозглой печатни, он проскальзывал, откинув одеяло, к ней, сонной, в кровать; ее грудь, очертания которой он ощущал сквозь тонкую ткань ночной рубашки; кроватки детишек на веранде; и он нагибается к ним поцеловать их теплые головки.

– Ну и хватит с меня, - сказал он вслух, как будто обращаясь к кому-то другому.

Только теперь вернулась к нему способность думать.

– Я свободен, могу снова повидать свет, служить рабочему движению, опять бродяжить.

В конце концов он направился к Вену Эвансу. Долго не удавалось достучаться. Когда ему наконец открыли, Бен сидел на койке и пучил на него бессмысленные спросонья глаза.

– Что за черт?

– Видишь, Бен, я только что ушел из дому... Я еду в Мексику.

– Да что, за тобой фараоны? Черт дери, нашел тоже куда приходить.

– Не бойся, всего-навсего - жена.

Бен захохотал.

– А, вот оно что.

– Слушай, Бен, поедем со мной в Мексику, поглядим революцию.

– Да что тебе там делать, в Мексике?.. Меня ребята выбрали секретарем комитета 257... Надо оставаться и зарабатывать свои семнадцать пятьдесят. Послушай, да с тебя течет, снимай платье и надевай мой рабочий костюм вот он висит за дверью... Ложись. А я устроюсь.

Мак еще две недели пробыл в городе, пока не нашли ему заместителя у линотипа. Он написал Мейси, что уезжает и при первой возможности станет высылать ей деньги на содержание ребятишек. Потом как-то утром он очутился в поезде с двадцатью пятью долларами в кармане и билетом в Юму, штат Аризона.

Юма оказалась много жарче самого пекла.

Сосед по железнодорожному общежитию сказал ему, что он наверняка умрет от жажды, если двинется этим путем в Мексику, и что никто здесь и не слыхал о революции.

Тогда он направился вдоль Южной Тихоокеанской железной дороги к Эль-Пасо. По ту сторону границы сущий ад, - говорили ему повсюду. Похоже было на то, что со дня на день бандиты захватят Хуарес. Они расстреливали американцев на месте. Бары Эль-Пасо были полны фермеров и золотоискателей, оплакивавших доброе старое время, когда у власти был Порфирио Диас и белый в Мексике мог делать деньги. Не без внутренней дрожи перешел Мак пограничный мост и вступил в клубящиеся пылью улицы Хуареса.