– Впрочем, мы говорим чепуху невпопад. Вряд ли вы станете это отрицать.

– Не буду, - у Петрова загорелись уши. Он не любил своего имени, считая его простецким.

– И давайте жить проще, нам немного осталось, - сказала, с интересом разглядывая будущего любовника.

– Давайте, - подумал Василий Павлович о своей комнатушке в Тартусе. 'Такую женщину в нее не пригласишь'.

– В таком случае прямо сейчас мы поедем в Дамаск, в Старый город, и сядем там, в кафе с кондиционером. Есть там одно местечко и закуток, из которого можно подсматривать за жизнью, не боясь, что она вас обнаружит.

– Как хотите...

– Фу, какой вы противный! 'Не буду', 'как хотите'... Чувствуется, не дамский вы угодник,- они говорили, не думая, ведь времени на раздумья не было, всего ничего на все...

– Я не отпущу вас не на минуту... - сказал Василий Павлович.
– Такие слова и длина фразы вас устроят?

– Устроят. Имейте в виду, что я, как и любая женщина, люблю комплименты.

– Комплименты будут. Но пока у меня получается выражать их лишь взглядом.

– Робеете?

– Еще как.

– Это пройдет, - ее теплая рука легла на его руку.
– Поедемте?

Скоро они были на месте. Катя, спросив:

– Вы, конечно, предпочитаете русскую кухню?
– и, получив утвердительный ответ, заказала окрошку, пельмени, всякое такое и водки. Принесли все быстро, они выпили (она всего полрюмки), поели и стали рассматривать друга. Катя это делала, куря тонкую сигарету; пачка лежала на столе, на ней был изображен больной раком горла. Перевернув ее, чтоб картинки не было видно, Василий Павлович, спросил:

– Вы будете меня курировать?

– Да, - добавила, прямо посмотрев в глаза.
– Всего неделю.

– Пока я не войду в курс дела?

– Да, - кивнула.
– Вам надо познакомиться с людьми, с климатом, выбрать себе направление. И еще, я должна вам сказать, чтобы между нами не было неправды...

– Что сказать?
– почувствовал неладное Петров.

– Примерно через две недели я умру. А вас я выбрала, потому что из прибывших вы всех моложе, и потому... потому симпатичнее.

'Умрет через две недели!' - не услышал Василий Павлович вторую ее фразу и спрятал глаза под стол, то есть уставился на свои кроссовки, которые следовало бы помыть. Никогда он не чувствовал себя более несчастливым, чем в эту минуту, разорвавшую надвое самое счастливое его время.

– Перестаньте переживать! Вы теперь в совершенно другой реальности, а в ней свои законы. Я ведь вам нравлюсь?

– Да, очень, - признался Василий Павлович, подняв глаза.

– В таком случае, давайте, будем жить! Жить вдвоем! Жить, а не умирать.

– С преогромным удовольствием, Катя... Можно я сяду рядом с вами? Мне не терпится распустить руки...

– Это потом, - улыбнулась.
– А сейчас мы положим - чтобы не думать о пустом, что примерно через две недели я уеду в Дубну, в которой у меня небольшое предприятие по сборке компьютеров, и мы никогда более не встретимся, потому что престарелая мать не отпустит меня от себя...

– Дубна, компьютеры - это не романтично. Давайте, через пару недель я уйду со своей винтовкой в пустыне, а вы будете ждать меня до глубокой своей старости...

– Ты хитрый, - перешла на 'ты' Катя.
– Хочешь, чтобы я сорок лет ждала тебя, а не жила со всеми удобствами в Дубне, пользуясь услугами шофера, личного повара и модельера?

– Ты зря это сказала, - насупился Петров.
– Давай сделаем так. Ты будешь ждать меня как Кончита ждала Резанова, а я буду рад, что ты не испытываешь лишений, и умру легко, и последнее, что я увижу - твой образ.

– Декаденщина какая-то, VII век. 'Сама садик я садила, сама буду поливать', - засмеялась Катя.
– Мы просто не о том думаем, не то переживаем. Хорошо, что нас никто не слышит. Кстати, ты принимаешь таблетки?

– Красные, длинные? Да.

– Не забывай это делать...

Петров знал, что рак предстательной железы, как и многие онкологические заболевания, приводят к импотенции. Он не расстроился, это вспомнив, потому что верил в длинные красные таблетки как в панацею.

Понаблюдав с видимым удовольствием за Петровым, ставшим почти что личной собственностью, Катя сказала:

– Сейчас я удалюсь минут на полчаса, а когда вернусь, в моей комнате будет много-много моих любимых цветов. Ведь так милый?