Шрифт:
– Ну ты даешь, парень!..
Только старик с белой бородкой продолжал защищать своего попутчика, визгливо повторяя:
– Я ручаюсь за него! Я ручаюсь за него!
Виктор Татен сделал усилие, чтобы подавить волнение и выдохнул:
– Эта женщина врет!
– Ах! Так я вру? Я вру? – взорвалась женщина. – Ну так обыщите его! Посмотрим, есть ли у него в кармане зеркальце в черепаховой оправе!
Хозяин подошел к Виктору Татену и сказал:
– Вы позволите?
– Нет, – ответил Виктор Татен, колени у которого подгибались.
Но хозяин уже обыскивал его карманы. Вдруг он отошел, высоко держа двумя пальцами круглое зеркальце в черепаховой оправе. Толпа ахнула. Посетители кафе надвигались на Виктора Татена с угрожающими лицами. Некоторые говорили:
– Мерзавец! Развратник! Террорист!
Кто-то даже неизвестно почему крикнул:
– Голубой!
Женщина торжествовала, костлявая, злая, со сверлящим взглядом.
– Ну что? Я говорила неправду? Посмотрите на него! А еще обручальное кольцо на руке!
Возможно, даже дети у него есть!
Виктор Татен почувствовал, что вот-вот от стыда потеряет сознание и упадет на пол. Не в силах оправдаться, он только бормотал:
– Простите, это печальное недоразумение. . . Это не мое зеркальце. . . Я его нашел и хотел отдать. . .
– Ах вот оно что! – зарычал хозяин, – так тебе и поверили!
– Но вы должны мне поверить, мсье, – заметил Виктор Татен. – Разберитесь. . . Конечно, все сейчас свидетельствует против меня. . . Но так бывает. . . Правда, как масло. . . Правдивому не нужен язык. . .
Старик с белой бородкой сурово смотрел на Виктора Татена.
– Это мерзко, мсье, очень мерзко, – заявил он наконец.
И отошел. Этот последний упрек добил несчастного. Он умолял:
– Я клянусь. . . клянусь. . .
Но его не слушали.
– Ну так что будем делать с соглядатаем? – спросил хозяин. – Звонить в комиссариат?
Виктор Татен взвыл ужасным голосом:
– Помилуйте! Не надо!
От пинка под зад у него перехватило дыхание. Затурканный, в разорванной одежде, он оказался на улице. Люди смеялись у него за спиной. Вослед неслись ругательства. Он бросился бежать. Но через несколько шагов вынужден был замедлить бег, так как непривычный к спортивным упражнениям быстро выдохся. Наконец он остановился в каком-то сквере. Но только хотел сесть на скамейку, как увидел старика с белой бородкой, который строго смотрел на него поверх газеты. Он вскрикнул и бросился бежать. Немного погодя он оказался 68 Анри Труайя Истина на берегу Сены и от омерзения плюнул в воду. Плевок образовал круглый и суровый глаз.
Виктор Татен задрожал от страха и повернулся. Позади него стоял бродяга с белой бородкой, как две капли воды похожий на старика из метро. Ему стало нехорошо, и он поднялся на набережную. В голове все смешалось. Он больше ничего не понимал. Правда не всплывала на поверхность, как масло, человеку правому нужен был язык, чтобы защищаться, а на обвинения приходилось отвечать извинениями.
Измотанный, взмокший от пота, Виктор Татен взял такси, чтобы вернуться домой. Но у шофера была белая бородка, и он загадочно улыбался в зеркальце. Всю дорогу Виктор Татен боролся с искушением открыть дверцу и выскочить на дорогу. Завидев серый фасад родного дома, он с облегчением вздохнул. Уже в прихожей он почувствовал себя лучше. В квартире вкусно пахло луковым супом. Мадам Татен сидела в своей комнате и пыталась соорудить новую шляпку из двух старых фетровых шляп и новых перьев. Подле нее Филипп за журнальным столиком переписывал пословицы. Со своими пухлыми губами и свежими щечками он выглядел настоящим ангелом. На его гладком лобике было написано великое усердие. Остановившись на пороге, Виктор Татен слушал, как его сын заучивает:
– Тот, кто извиняется, виноват. . . Если тебя обвинили в грехе, значит, ты способен его совершить. . . Правому не нужен язык. . .
Внезапный спазм подкатил к сердцу Виктора Татена. Он закричал:
– Это неправда! Неправда!
И потерял сознание.
Когда он очнулся, то увидел, что лежит в своей кровати с компрессом на лбу и грелкой в ногах. Жена и сын сидели подле него.
– Я не пойду завтра на работу, – сказал он слабым голосом. – Предупредишь начальника, что у нас в семье траур, или свадьба, или крестины.
– А почему просто не сказать ему, что ты болен?
– Лучше не говорить правду, – пробормотал Виктор Татен.
И закрыл глаза.
Недоразумение
Меня зовут Доминик Фошуа. Я не сумасшедший. И я об этом сожалею. Сумасшедшие по-королевски удивительно свободно относятся ко внешнему миру и его условностям. У сумасшедшего свой собственный мир. У нормального человека есть тот же мир, что и у других людей. А сумасшедший единовластно царит в мире, приспособленном к его сумасшествию.
Нормальный человек должен переносить мир, который другие создали для него. Сумасшедший по сравнению с нормальным человеком все равно, что владелец дома и постоялец гостиницы. Для меня все это более чем ясно. Однако я допускаю, что другим это может показаться экстравагантным. Но мне безразлично, что думают другие.
Я сижу у себя в кабинете, задумчиво склонив чело над бумагой. Ее я держу в левой руке.
В правой я держу ручку. И это идеальный треугольник, образованный моей головой и двумя руками, дает мне геометрическую уверенность в нормальности моего разума. Вот моя голова.