напевая, вошел Пулька-Поавила в избу.

Доариэ чесала шерсть. Она прервала работу, печально посмотрела на мужа, но ничего не сказала. Хуоти тоже молчал. Микки в первый раз видел отца пьяным и невольно подвинулся поближе к матери.

— Что, не узнаете? — гаркнул Поавила, не понимая, почему в доме никто не обрадовался его возвращению.

— Насто померла, — наконец, выдавила из себя Доариэ и заплакала, закрыв лицо подолом платья.

— Померла?

Поавила застыл как вкопанный. Хмель сразу вылетел из головы. Как же так? А он-то хорош…

Поавила осторожно поставил винтовку в угол, тяжело сел на скамью рядом с женой и обхватил голову руками. Плечи его вздрагивали.

— Бедный мой Поавила! Плачь не плачь, а не вернешь, — сказала, наконец, Доариэ, утирая слезы. — Я тебе есть подам… тетерева сварили… Позавчера Микки добыл… Ты ж есть хочешь…

Поавила отказался от еды, взял фуражку.

— Пойдем со мной, — сказал он жене.

Они молча дошли до кладбища.

— В субботу похоронили, — сказала Доариэ у могилы Насто. — От какой-то заразы померла. Сын учителя тоже умер от той же болезни.

Поавила стоял и молчал. В душе своей он просил дочь простить его за то, что он явился домой в таком виде. Он же не хотел, не знал. Насто, девочка…

С тяжелым, гнетущим чувством шел Поавила с кладбища. Вот место, где он собирался строить новую избу. Он не мог не завернуть туда. Доариэ покорно пошла следом. Остановившись у груды бревен, Поавила осмотрел их, потом пересчитал. Не хватало трех бревен.

— Я дала их Хилиппе, — виновато сказала Доариэ. — Он для риги просил…

— Хилиппе? — хмуро переспросил Поавила.

— Да он обещал вернуть, — оправдывалась жена.

— Отец! Иди домой! — издали крикнул Хуоти. — Хёкка-Хуотари зовет, — добавил он, подбегая. Вид у него был встревоженный.

— Что случилось?

— Хилиппу хотят убить.

— Ты что это мелешь-то? — не поверила Доариэ.

— Правда, мама.

— Кто? — спросил отец.

— Мужики из отряда.

— А-вой-вой… Да ведь без Хилиппы-то мы с голоду померли бы. Он нам и потроха от коровы дал. И лошадь пообещал… Боже милостивый, — взмолилась Доариэ. — Все мы грешны… Только на могиле у Насто были…

В избе Поавилу ждали Теппана и еще несколько мужиков из отряда. Из деревенских был только Хёкка-Хуотари.

— …и дочь свою домой не пускает, — говорил Теппана голосом обвинителя, когда Поавила в сопровождении жены и сына вошел в избу.

Евкениэ в избе не было. Видно, ушла в деревню просить милостыню. Каждый день она брала сына и шла из дома в дом, зная, что ей что-нибудь подадут. Так оно и было: не успел Поавила ничего сказать, как вошла Евкениэ и, переступив порог, протянула Доариэ свою суму.

— А пастушке и пастушку опять хлебца дали, — сообщила она радостно.

Поавила подошел к дочери Хилиппы и поздоровался с ней, как бы не замечая ее странности.

— Злом зло не поправишь, добром надо… — начал Хёкка-Хуотари, возражая Теппане.

— Добром? — с усмешкой протянул Теппана. — Вон у Соавы брата убили… — Он показал на одного из венехъярвских мужиков. — Мужа у Евкениэ убили…

Услышав упоминание о муже, Евкениэ судорожно схватилась за сына, прижала его к себе, словно боясь, что у нее отберут мальчика.

— Пошли бы вы куда-нибудь, — сказал Поавила жене. Та сразу же заторопила Евкениэ:

— Пойдем, сети посмотрим. Может, ряпушки на ужин попалось.

Когда женщины ушли, Теппана продолжал:

— Учителя убили…

— Так не Хилиппа же убивал, — возразил опять Хёкка-Хуотари.

— Убивать не убивал, но и не заступался, — гнул Теппана свое. — А даже натравлял.

— Нет, нет, — не уступал Хёкка-Хуотари. — Одно дело — враги, что пришли к нам, а свои, из деревни — другое. А ты как думаешь, Поавила?

Пулька-Поавила вспомнил, как на погосте мужики из отряда хвалились, что, мол, в Ухте и Костамукше они поставили к стенке тех, кто вступил в созданные белофиннами отряды шюцкора, и вообще всех карелов, так или иначе поддерживавших захватчиков. В самом Вуоккиниеми легионеры расстреляли сына Тухканиеми. А этого человека Пулька-Поавила знал хорошо: жена у того была родом из Пирттиярви. Как можно убивать своих земляков? Это не укладывалось в голове, казалось неоправданной жестокостью, оставляло на душе горький осадок. Нет, он вовсе не считает, что Хилиппа ни в чем не виновен. Но все равно так нельзя. В тот момент Пульке-Поавиле и в голову не приходило, во что обернется ему самому его доброта. Совсем другие мысли волновали его. На душе было муторно от того, что он в таком виде явился домой. Перед глазами стояла могилка дочери. Вспомнились слова Доариэ о Хилиппе. Нет, Пулька-Поавила не мог поддержать Теппану.