Едкий дым пожара еще проникал через вагонные окна, когда поезд пошел дальше на север. С каждым километром все ближе становились места, населенные беломорскими карелами. Наконец, прибыли в Кемь. Пассажирские вагоны отцепили от товарного состава и поставили на запасный путь. Послали представителей в город, но в уездном Совете их полномочий не признали. Оказалось, что Архангельский губернский Совет (Кемский уезд по-прежнему входил в состав Архангельской губернии) не поставил Кемский Совет в известность о принятых решениях и о Карельской Трудовой Коммуне в уездном Совете слышали впервые. Кроме того, не было в Кеми и подходящих помещений, где бы можно было разместить руководство Коммуны: сам уездный Совет ютился в тесных комнатушках. Кемь явно не годилась для столицы. Пассажирские вагоны прицепили к поезду и руководство Коммуны отбыло в Петрозаводск.

В Петрозаводске в честь членов и служащих Карельского комитета в Летнем саду был устроен торжественный обед и в их распоряжение выделили бывшую музыкальную школу. Предстояло решить вопрос о территории Коммуны. Где должна пройти ее граница: западнее Мурманской железной дороги, где жили карелы, или восточнее ее, где население было русским? Если она пройдет западнее, то в таком случае Петрозаводск не может быть столицей. К тому же это — русский город. Но тогда Коммуна лишится промышленности, а также железнодорожного и водного сообщения. По этим и по некоторым другим вопросам существовали разные точки зрения. Вряд ли где-нибудь еще в Советской России было такое положение. Споры шли несколько недель. Наконец, представители и Карельской Трудовой Коммуны и Олонецкого губсовета выехали в Москву. ВЦИК решил спор в пользу Карельской Трудовой Коммуны. Окончательно были определены границы — восточная граница Коммуны проходила по берегу Онежского озера и далее восточнее Мурманской железной дороги. Столицей стал Петрозаводск. Беломорская и олонецкая Карелия, искусственно отделенные друг от друга царским правительством, исходившим из принципа «разделяй и властвуй», опять соединились. Право карельского народа на самоопределение осуществилось.

Взводу Харьюлы пришлось отправиться дальше — в Пирттиярви. Проделав тридцатикилометровый переход по лесам, усталые красноармейцы под вечер пришли в Пирттиярви. В деревне текла обычная, будничная жизнь.

— Пришли, наконец-то, — сказал Теппана, здороваясь с Харьюлой, и тут же начал рассказывать, как они сами, не дожидаясь прихода…

— Слышал, слышал, — оборвал его Харьюла. — Еще в Ухте.

В центре внимания жителей деревни оказалась Хилья. Особенно женщины были удивлены: баба, а в штанах, и волосы острижены коротко, и револьвер на поясе. А-вой-вой, чего только не бывает! Хилья, конечно, знала, что обращает на себя внимание, но делала вид, словно ничего не замечает. Не замечала она и того, как посмеивались и перешептывались, завидев ее, деревенские парни.

Хилиппа на деревне не появлялся.

— Ох уж эти руочи, — бормотал он про себя, всовывая в кошель завернутые в мешковину лезвия кос. — Не удалось прийти в Карелию белыми, так они пришли красными…

Он собирался на лесную пожню на Ливоёки. У него там тоже имелся покос, да побольше, чем у других, и трава была получше. И кустарником он не так зарос, как у других. Так что было что косить и что носить в сарай. Хилиппа торопился уйти на покос. Кто знает, что с ним вздумают сделать: от Теппаны можно всего ожидать. Да и на Пульку-Поавилу особенно нельзя полагаться.

— Точно удирает от кого-то, — заметил Крикку-Карппа, увидев, как Хилиппа вышел из дома с кошелем за плечами и направился в лес.

Карппа шел к Пульке-Поавиле. Деревенские мужики собирались в избе Поавилы: их созвал Харьюла. В ожидании, пока начнется собрание, сидели, обмениваясь новостями.

— Да, времена здорово изменились, — прохрипел Срамппа-Самппа. — По-старому только спят да голодают…

— Скоро жить станет лучше, — заверил его Харьюла.

Когда мужики собрались, Харьюла стал читать им Обращение ВЦИКа к карельскому народу:

— Судьба трудового народа Карелии и его будущее теперь в его собственных руках…

— Гляди-ка ты, — зашептал кто-то. — По-нашему написано…

Это было что-то новое, вселявшее надежду: впервые правительство России обращалось к ним на языке, им понятном.

— …Выдержавший долгую многовековую борьбу с суровой природой за свое существование, карельский народ вступает на путь широкого национального развития в многонациональной семье трудящихся народов, освободившихся от рабства и эксплуатации, — продолжал читать Харьюла. — Карельский народ, сумевший в трудных условиях сохранить свой язык и передававший из поколения в поколение национальные традиции, сможет теперь мирным трудом и путем развития цивилизации создать новое будущее, как свободный народ, обладающий правом самоопределения…

— Свободный народ!

— Ш-ш-ш!

— …Героическая революционная борьба русского пролетариата освободила трудовой народ Карелии от душившего его ярма царской тирании. Но история приготовила для него новое испытание. Белогвардейские полчища…

— Знаем мы эти испытания, — вставил Теппана. — Читай дальше.

— …Рука об руку с трудящимися массами Советской республики помогал ее героической Красной Армии и в союзе с лучшими сынами родственной Финляндии…

— …родственной Финляндии, — повторил Пулька-Поавила.

— …с коммунистическими финскими частями трудящийся народ Карелии освободился от насилия белогвардейских полчищ и от ига эксплуататоров и грабителей…

Когда Харьюла кончил читать, в избе наступила глубокая тишина. Мужики сидели задумавшись, словно вникая в смысл того, что они только что услышали. Слова-то им были знакомы, но смысл их не совсем понятен. Были и такие слова, значение которых они не знали. Например, тирания. Или — коммуна.

— А что она такое? — спросил Крикку-Карппа.