Я шел один в ночи беззвездной

В горах с уступа на уступ

И увидал над мрачной бездной,

Как мрамор белый, женский труп.

Влачились змеи по уступам,

Угрюмый рос чертополох,

И над красивым женским трупом

Бродил безумный скоморох.

Это напомнило мне майора Штайнметца, который начал декламировать во время последнего приступа демонов на Пангее. Тогда меня под эти строфы накрыло странное наваждение, но в этот раз я замер, стараясь не поддаваться безумию Фермора.

И смерти дивный сон тревожа,

Он бубен потрясал в руке,

Над миром девственного ложа

Плясал в дурацком колпаке.

"Едва звенели колокольца,

Не отдаваяся в горах,

Дешевые сверкали кольца

На узких, сморщенных руках.

Меня начало трясти. Я сжал кулаки, так что быстро заболели пальцы. И зубы тоже, так что заныли десны. Но, не смотря на это, я уже не мог сидеть на месте, и подскочил на ноги. Наверное, принялся бы мерить шагами отведенную нам площадь, не будь она столь мала.

А Фермор все не унимался.

Он хохотал, смешной, беззубый,

Скача по сумрачным холмам,

И прижимал больные губы

К холодным, девичьим губам.

И я ушел, унес вопросы,

Смущая ими божество,

Но выше этого утеса

Не видел в мире ничего.

И тут уже не выдержал я. Не смотря на разницу в весе и впечатляющую мускулатуру, схватил Фермора за плечи и с силой приложил спиной о переборку, разделяющую нашу каюту с соседней. Голова полковника безвольно мотнулась - и он врезался затылком о металл переборки с глухим стуком. Он выронил гитару нам под ноги. Ни в чем неповинный музыкальный инструмент отозвался возмущенным гулом.

Фермор быстро освободился от моей хватки - и толкнул меня. Я упал на свою койку, правда, голову уберег. А полковник вскочил на ноги, занес тяжелый кулак. Я закрылся руками, но удара не последовало. Фермор опустился обратно на койку, закрыл крупными ладонями лицо. На секунду мне показалось, что полковник сейчас или расхохочется, словно безумец, или расплачется, как ребенок. Но нет. Он пришел в себя, откинулся на переборку, поправил съехавший на сторону головной платок, проверил на месте ли серебряный череп.

– Скверно, - пробурчал он.
– Надо напиться вусмерть, Максим, - как офицеры одного звания мы общались без чинов, - иначе дело может скверно обернуться.

Он показал мне левую руку, в которой сжимал траншейный тесак. Я понял, что Фермор был в шаге от того, чтобы всадить мне его в горло.

– Сумасшествие какое-то, - вздохнул я.

Но напиваться мы не стали. Не хотелось терять контроль над собой. В пьяном состоянии один из нас мог бы и не сдержаться, а проснуться с траншейным ножом в горле или пулей в голове не хотелось ни мне, ни Фермору.

Не знаю, как спасался Фермор, а я нашел необычный выход. Я начал беседовать и не с кем-нибудь, а с Еленой Шварц. О всякой ерунде. Рассказывал ей смешные истории из детства и кадетской юности. И вполне мог представить себе ее реакцию на слова. Я называл ее про себя как когда-то в траншеях, то молодых человеком, то юношей, то фенрихом Шварцем. Извинялся если история, пришедшая на ум, была слишком уж пошлой, и Елена в любом случае выслушивала ее, хотя и смеялась в конце как-то натянуто. Ей явно подобные не нравились, но что поделать, частенько других у меня в запасе просто не оставалось. А повторяться я не любил.

И только это позволило мне не сойти с ума в оставшееся время.

Выход из гиперпространства стал для нас с Фермором настоящим праздником. Дело в том, что крейсера "городского" типа, к которому относился и наш "Бреслау", моли совершать особенно долгие перелеты, без промежуточных остановок. Скорость перемещения, как в реальном космосе, так и в гиперпространстве, вполне позволяли. Раньше я считал, что только цена двигателей, выдающих такую скорость, останавливается переоснащение ими всего флота. Теперь же мне показалось, что я понял истинную причину этого. Безумие перелета накрывало темной волной. Оно было куда страшнее самого долгого, длящегося дни напролет, артобстрела или бомбардировки, когда бетонный блиндаж сотрясается и трещит от попаданий тяжелых снарядов. Тем более, что здесь ютиться приходилось в гораздо меньшем по объему помещении, да еще и в компании всего лишь одного человека.

Когда вы оба вышли из каюты, обоим показалось, что даже воздух в коридоре более свежий, хотя он был точно таким же восстановленным, как и на всем корабле. Однако ничего поделать с этим мы не могли. Видимо, и остальные офицеры и чиновники, как и сам Литтенхайм, думали также. Как только с почти оглушительным звоном открылись магнитные замки, все тут же вывалили в коридор. Все мы стояли, прислонившись спиной к холодным переборкам, и глубоко дышали. Проходящие мимо космофлотчики, спешащие по своим делам, и не думали бросать на нас высокомерные взгляды.