Это место я узнал сразу. И не потому, что оно по всем признакам походило на конец пути, когда скалы, те самые, что уже были мне однажды поперек, а потом отступили от берега, здесь снова вышли на берег и перегородили его, и не потому, что берег, плавно изгибаясь влево, незаметно превращался в берег той, другой стороны, сначала видимой, а южнее исчезающей в запоздалом утреннем тумане. Признаков конца пути было полным-полно, да только были они вторичны, потому что стоило только вывернуться с последнего поворота, тут же и ахнул радостно и удивленно, пригнулся, короткой пробежкой достиг огромного покатого камня у самой воды, упал на его шлифованную грань и из-за ребра грани, как из засады, выглянув, зашелся восторгом… Так вот, наверное, ветхозаветные евреи обмерли однажды, увидев на горизонте очертания земли обетованной…

Жадным глазам моим открылась лазурная бухта и скалами окаймленная долина, не долина даже, а просто очень большая поляна и посередине ее жилише, настоящее жилище, в котором, как говорится, жить-поживать, да добра наживать, и добро это было в яви: лодка на берегу, сеть на кольях, сытая корова на траве – не паслась, но возлежала по-хозяйски, куры неторопливо выписывали круги у крыльца, с типично куриным самодовольством подергивая шеями, собака на крыльце – лайка сибирская, хвост кольцом… А уж сам-то дом – мечта хозяйственного горожанина, не иначе, как из кедра сложен, бревно к бревну, что стена крепостная… Под одну крышу все постройки сведены: коровник, или как у нас говорят – стайка с сеновалом, дровенник, и все это сделано стройно, опрятно, любовно. Господи! Счастливые и свободные люди живут в этом доме, в этом месте, на этой отдельно взятой поляне у Озера!

Я перевернулся на спину, раскинул руки и уперся зрачками в небесную голубизну, которая не была где-то в вышине плоскостью, как обычно, но заполняла все пространство вокруг объемно от камня до космоса, и в глаза мои проникла, затекла мгновенно, а я каждой клеткой почувствовал в себе прибыток спокойной, доброй энергии или просто жизненной силы, что в действительности, наверное, не что иное, как любовь к жизни, когда нравится жить, быть живым, нравится – и все тут!

Сейчас я уже не сомневался, что всю свою жизнь стремился попасть, оказаться в таком вот месте, что ничего другого не было уготовано судьбой, что был ею ведомый от первого шага по земле до этого последнего, когда побежал и упал на камень, задыхаясь от счастья. И все, что случалось и случилось со мной от первого шага до последнего в том, другом мире, не было собственно моей биографией, но лишь предысторией, которая не в счет, о ней можно не помнить, ее не нужно принимать всерьез, и оттого я, объявившийся здесь, чист более, чем новорожденный, ибо заново рождена душа, а может, и вообще – я ее только что впервые получил вместе с энергией синего пространства, что надо мной и вокруг…

Я не приходил сюда, я объявился здесь. Иначе как объяснить, что лайка, эта суперохотничья тварь, не почувствовала моего появления, но достаточно было сказать самому себе твердо: «Все. Иду!» – и лишь приподняться из-за камня, как она пушистым вихрем сорвалась с крыльца и, зайдясь лаем, понеслась навстречу. Десятка шагов не успел сделать, а она уже крутилась вокруг, демонстрируя белизну клыков и работоспособность глотки, кусать же в ее обязанности не входило, и я знал об этом. К лайкам всегда относился с почтением. Есть в этих наших сибирских собаках редкостное чувство собственного достоинства – знают себе цену труженики тайги, всякую дрессировку на человеческую потеху презирают – даже лапу не выпросишь, потому что баловство да и только.

Я шел к дому, она же носилась кругами и сообщала миру, что я иду. Шевельнулась дверь, и на крыльце появился мальчонка лет пяти. Был он заспан, ладошками протирал глаза, а когда протер, наконец, радостным изумлением осветилась его курносая мордашка. Он так шустро протопал по ступенькам, что я испугался за него.

– Здравствуйте! – крикнул звонко, набегая на меня. Бегущего его я перехватил, подкинул на руках, а его ручонки сомкнулись на моей шее.

– Вы к нам в гости, да?

– В гости, если не прогоните!

Мысль, что гостя можно прогнать, показалась мальчишке такой смешной, что смех его колокольчиком рассыпался по всей поляне-долине, даже лайка заткнулась от зависти.

– У нас давно никто не был в гостях, – сообщил он мне, когда поставил его на землю.

– И когда же в последний раз?

– А по весне, как лед сошел, научник приплывал на моторке.

– Научник?

– Ну, это который всякую науку пишет про деревья или про траву, а еще про грибы бывает и про рыбу… А ты кто?

– Я Адам.

Как это вырвалось у меня, сам не знаю. Но придумка понравилась. Да, я – Адам, и это очень удобно. У Адама не может быть прошлого, только настоящее и будущее. Отлично придумано!

– Тот самый? – прошептал мальчуган, вытянув шею.

– Какой тот самый?

– Ну, который Бога не слушался… Мама читала…

– Ясненько! Нет, я не тот. Я другой, который слушался. Так меня зовут. А тебя?

– Вот здорово! – качал он головой и пялился на меня, как если бы я был Иван-царевичем или Змеем Горынычем. – А я Павлик!

– Надеюсь, уж точно не Морозов…

– Чего?

– Это я так… Имя у тебя отличное. А мама с папой…

– По сено пошли. – Он махнул в сторону неглубокого распадка, что угадывался промеж скал на другой стороне бухты. – А где твоя лодка?

– Я пришел по берегу.

Это сообщение его просто поразило, он даже присел и ручонками за голову схватился.

– По берегу! К нам еще никто по берегу не приходил! На вертолете прилетали, а по берегу… ничего себе! – Обошел меня вокруг. – И без ружья, да? Ничего себе! А чего же ты ел?