Дибич зло ухмыльнулся. Его разозлило, что Нальянов, оказывается, заметил это.

– - Вы наблюдательны.

– - L'amour?
– усмехнулся Нальянов, хоть глаза его не смеялись.

– - Это вы о барышне, что с вас глаз не сводила?

Как ни старался Дибич, в его голосе проступило уязвлённое самолюбие. Он помнил взгляд Елены на Нальянова. В царственных же глазах Нальянова вдруг пробежали искры, лицо обрело картинную красоту, голос же стал вкрадчив и мягок. Он усмехнулся.

– - Ревнуете?

Это слово и томно-изуверская интонация, с какой оно было произнесено, неожиданно взбесили Дибича. Ногти его впились в ладони. Сплетни Левашова не достигли его души, но теперь одно лишь это слово и зелёная трясина глаз мгновенно открыли ему, что он был глуп, безоглядно доверяя Нальянову и читая ему проповеди о тривиальности морали. Сам он собирался навести разговор на женщин, но сейчас разговор вёл вовсе не он. Дибич напрягся всем телом.

– - Мне предпочли вас, и разумному человеку остаётся только смириться с поражением.

Нальянов взглянул на Дибича в упор. Глаза его потухли.

– Так это из-за неё вы не спали две ночи?
– интонация Нальянова была теперь безрадостной и какой-то бесцветной, но жёстко утвердительной, и он, не дожидаясь ответа, устало и пренебрежительно покачал головой, - ох, зря.

Дибич снова замер. "Где не появляется - там паскудит, как кот..." - пронеслись в его памяти слова Левашова. Он тогда не поверил, зная, сколь мало можно доверять Павлуше, но эти несколько надменных слов обнажили пропасть понимания тех вещей, в коих Дибич считал Нальянова несведущим.

– - Вы, кажется, обмолвились, что не любите слабый пол. Откуда ж такая уверенность?

– - Холодная логика и только.- Нальянов теперь испугал Дибича: что-то бесконечно зловещее промелькнуло в его насмешливом цитировании.
– Забудьте о ней.

Дибич несколько секунд молчал.

– - Это ... приказ?
– тон его был спокоен и тускл. Он впервые увидел в Нальянове противника и соперника.

Тот поморщился.

– - Боже упаси. Вы же хотели "понимания". Я вас понял и как "холодный идол морали" даю вам добрый совет.

– - Стало быть, наименование Нирода принимаете?

– - В некотором роде, да, - Нальянов говорил рассудительно и мрачно, - все три слова верны по сути, правда, в совокупности они себя отрицают. Но вам, логику, такого не объяснить. Просто...
– он с тоской уставился в темноту за окном, - так будет лучше.

– - Выходит, Елену Климентьеву ждёт судьба мадемуазель Елецкой?
– Дибич сыграл ва-банк.

Нальянов ничуть не удивился и не спросил, откуда ему известно это имя. Вздохнул и откинулся в кресле. Дибич снова отметил царственный разворот плеч и прекрасную осанку Нальянова. Тот тем временем медленно проговорил:

– - Если мадемуазель Елецкая возьмётся за ум и выйдет за Иванникова, её ждёт обычная женская доля - рожать да растить детей. Если мадемуазель Климентьева возьмётся за ум - она тоже будет рожать и воспитывать детей. Слово "судьба" тут неуместно... Судьба - это об очень немногих, - теперь в голосе "холодного идола морали" слышалось ленивое пренебрежение.

– - Как же Елецкой за ум-то взяться, если, как говорят, вы её с ума-то и свели, у жениха отбили, а после кинули-с.

– - Бросьте. Это фантазии Деветилевича или небылицы Левашова?

– - Это Боря Маковский из Парижа вернулся.

– - А, - рассмеялся Нальянов и, подражая кабацкой цыганщине, промурлыкал, - "к нам приехал наш любимый Борис Амвросиевич родной..." - некоторое время он продолжал смеяться, явно забавляясь, потом умолк.

– - Так Боря лжёт?
– поинтересовался Дибич, видя, что Нальянов не собирается комментировать слова Маковского.

Нальянов вздохнул.

– - Я уже сказал вам, дорогой Андрей Данилович, что понимаю, когда вас именуют подлецом те, кто мыслит иначе. Понимаю, ибо сталкиваюсь с тем же. Голову я барышне не кружил, у жениха не отбивал, надобности никакой в упомянутой мадемуазель не имел. Всё это - домыслы.

– - Ну, что ж, хоть в ошибке любой женщины есть вина мужчины, но... хочу вам верить. Предполагается, что "холодный идол морали" сам должен быть безупречен. А вы говорили, что у вас поступки со словами не расходятся...- Дибич умолк, заметив ощетинившийся вдруг взгляд Нальянова.

Тот зло усмехнулся.

– - Говорю же вам, слишком логично мыслите, дорогой Андрей Данилович, слова у вас однозначны и поступки - одномерны. Я же, в отличие от вас, признал не только наименование "холодного идола морали", но и то определение, которое вы отрицаете. Я - подлец, Дибич.