– Но руки марать...

– Некий шутник справедливо заметил, что истина всегда там, на чьей стороне палач. Если я - палач, стало быть, там, где я, там и истина. И не стану мыть руки, я не Пилат. Кто не карает зла, тот ему способствует.

Он бросил взгляд на лица брата, рассмотрел его в лучах рассвета и озабоченно спросил:

– Что с тобой, Валье? Плохо спал?

Как ни странно, Валериан сейчас казался не моложе, а старше Юлиана, чему немало способствовали поперечная морщина на переносице и заметные следы усталости на лице. В ответ на слова брата черты его озарила бледная улыбка, в ней сквозило что-то нервное, почти юродивое, придававшее лицу выражение какой-то затаённой святости или одухотворённой поэтичности.

Страх за брата, исказивший его лицо, уже исчез.

– - Да нет, спал-то я хорошо, только мало. В кресле в кабинете полчаса под утро, - пояснил Валериан, - но отосплюсь в выходные. А что это там Ливен рассказывает о твоих галантных похождениях?
– На лице Валериана промелькнуло что-то болезненное, - какая-то Елизавета Елецкая? Шутка, что ли?

– - Да нет. В русских кругах Парижа толчётся всякое, - пояснил Юлиан, брезгливо отмахнувшись.
– Я же, за подонком охотясь, посещал их сборища, надеясь на него натолкнуться. Что до девицы... Je ne lui ai pas fait d'avances, mais elle les a acceptеes.
– Юлиан в недоумении развёл руками.
– Наверное, вежливость стала такой редкостью, что некоторые принимают её за флирт? Как это у меня получается, не ведаю.

– - Как всегда, - иронично пробормотал Валериан и снова побледнел, вспомнив признание брата.
– Но, Бога ради, Жюль, борясь с сатаной, нельзя осатанеть самому. Ты сатанеешь. Булавин - мразь и предатель, но ...

– - Tu quoque, брат мой, tu quoque, - с укором пробормотал Юлиан, - неужели и ты стал либералом?

– - Я просто следователь, - Валериан усмехнулся и покачал головой, - а быть судьёй и палачом не могу.

– - Правильно. Один из атрибутов либерализма - никто не хочет быть палачом. А в результате рушатся империи.

Валериан ничего не ответил брату, тем более что тот вовсе и не ждал ответа.

Юлиан же, помрачнев, серьёзно и сумрачно осведомился:

– - Тут-то что происходит?

– - Все взволнованы, перепуганы, ошеломлены и удручены.
– Тон Валериана Нальянова странно контрастировал с его словами, был спокоен и безучастен, точно он говорил о погоде.
– Помимо временного генерал-губернатора учреждено Особое Совещание, хотят выработать сугубые меры борьбы с крамолой. Что до Дрентельна, - Валериан лениво поправил на запястье перчатку, - он задумал учредить новый орган правительственной печати, но это отвергнуто как излишне смелый проект.

Старший Нальянов зло хмыкнул, но ничего не сказал. Валериан же размеренно продолжал:

– - Предполагается усиление сети секретных агентов, внедряемых в революционные круги и подотчётных только Третьему отделению. Выделяют четыреста тысяч.

– - И то хорошо, - голос Юлиана тоже звучал теперь невозмутимо и спокойно.

– - Князь Мещёрский сказал отцу, что видит во всём этом сатанинский план тайного общества с целью обрушить империю, и уже поползли упорные слухи, что бомбисты готовят своим противникам Варфоломеевскую ночь.

– - Я на их месте тоже распускал бы такие слухи, - чуть вскинув брови, брезгливо кивнул Нальянов-старший.
– Но я-то зачем вызван? Не собирается же наш дорогой Александр Романович внедрить в те круги меня?

Хоть это была явная шутка, Валериан Нальянов не улыбнулся. Они свернули через Гороховую на Садовую и сейчас подъезжали к Невскому.

– - Нет, не собирается, какая ломовая лошадь из Пегаса?
– пожал плечами Валериан, - это я настоял, ты прости уж, но тут одно странное обстоятельство всплыло. Один наш человек, Штольц, если помнишь, что в Дегтярном, - Юлиан кивнул, - так вот, он говорит, к нему в аптеку Великим постом повадился один блондин. Покупал исключительно кислоты в двадцатифунтовых бутылях. Всё бы ничего, мало ли кому что надо, но тут на Страстной в частную клинику Левицкого в Митавском переулке поступила одна барышня, Варвара Акимова, с анемией, тошнотой и обмороками.

Нальянов брезгливо искривил губы.

– - Что вам до гулящих девок?
– с недоуменной улыбкой спросил он брата.

Теперь улыбнулся и Валериан, правда, криво.

– - А вот то-то и оно, что девица вовсе не беременна. Кроме тошноты, головных болей и странных припадков, на ладонях Акимовой замечена краснота, на слизистой носа - странные ожоги. Да и глаза... роговица сильно воспалена. А привёл её и оплатил лечение некий блондин, который Левицкому представиться, сам понимаешь, не удосужился.

Улыбка исчезла с лица Юлиана, точно её стёрли.

– - Даже так? Левицкий определил, что за ожоги?

– - Когда убили Гейкинга, его жене руку изувечило, и дурь либеральная из него сразу выветрилась, он теперь на запах пороха реагирует быстро. Но он только предположил, что такое возможно при смешении некоторых ингредиентов взрывного характера, потому и дал нам знать. Странно и то, что не в неотложку девица-то пришла, а к частнику.

– - Надо проследить за ней по выписке и обязательно...- Юлиан умолк, заметив улыбку брата.
– Уже сделали?