Теодолитный ход едва закончили к четырём часам: новый помощник ничего не запомнил и подолгу искал забитые костыли. Терехов даже не ругался, когда вешка в его руке стояла криво или дрожала от напряжения и плясал отражённый лазерный луч дальномера. Самое главное — шаман был всё время на расстоянии и не донимал вопросами и лекциями. Это стоическое молчание подстёгивало шамана больше, чем мат, заставляя суетиться и усугублять своё значение: он всё время чувствовал себя бестолковым, несостоятельным и виноватым.

К радости помощника, ход всё же замкнули. И только он открыл рот, чтобы провещать очередную истину, как Андрей вручил ему специальный крюк и послал выдёргивать костыли. По крайней мере, ещё час он будет занят, и есть время сбегать и перекусить, поскольку съёмку делали рядом с кунгом, а от голода уже мутило. Однако неожиданно он был приглашён к шаманскому столу на паужин — так на их языке называлась еда между обедом и ужином: оказывается, шаманская команда вегетарианцев садилась за стол по пять-шесть раз в день. Хорошая мотивация, что-

бы отказаться от мясного: жри целый день, а между едой не работай, а готовь пищу. Неплохое оправдание своего существования придумали травоядные — весь день занят и полнокровно прожит.

Об этом своём отношении Терехов ничего не сказал, но так выразительно подумал, что чуткий к тонким энергиям шаман прочёл его мысли.

— Правда, у нас кухня соответствующая, — сказал он. — Но приготовлена с любовью и особой энергией братства. Она соединяет, ибо поглощается вместе с пищей.

Андрей представил себе братско-сестринское застолье с хороводами, мантрами, заклинаниями, и аппетит пропал, но любопытство взглянуть на шаманскую компанию перевесило.

Правда, на стане у них особого движения во второй половине дня не наблюдалось, хотя поднимались три дыма — от костра, над чумом и над установленной палаткой. Однако в течение дня к боярину трижды прибегали его подручные: ряженый Иван-царевич, один бородатый присный в цивильном костюме и сарафанная, утеплённая шалью женщина с фонендоскопом, очаровательная Лагута, которая советовала Терехову поставить атлант. Эта последняя не подозревала, что за ней могут наблюдать в оптику, вставила в уши рожки прибора и послушала выпуклую грудную клетку шамана. Тот вроде бы противился, но женской воле подчинился и задрал рубаху, поглядывая в сторону Терехова.

Все приходящие почему-то испуганно таращились в сторону Андрея, получали какие-то инструкции и уносились лёгкой рысью. После каждого такого посещения шаман мрачнел, и это хорошо было видно в теодолит. Присные чем-то расстраивали добровольного помощника, и на скомороха с женщиной он даже ругался, потрясая руками и не подозревая, что за ним наблюдают.

Вскоре на стане возникла ещё одна палатка, где тоже затопили печь: готовились стоять на плато, сколько потребуется, и ждать. Солидные поленницы дров у запасливых туристов оказались на верхних багажниках джипов, укрытые от непогоды плёнкой.

Тем временем у костра хлопотала одна и та же женщина, хотя, по подсчётам Терехова, их было шесть или семь: если исключить трёх жён, то всё равно со значительным перебором относительно числа мужчин. Правда, были они какие-то заторможенные, сидели на войлоке, поджав ноги, или бродили по лагерю, помогая мужчинам ставить большую армейскую палатку. Шаман возил за собой бабье царство и приехал покорять самую строптивую из женщин — воплощённый дух плато Укок.

Однако увидеть воочию всю эту команду не удалось: едва Терехов с Мешковым приблизились к лагерю, как даже эти редкие его обитатели куда-то незаметно рассосались. Осталась лишь женщина лет под сорок, что накрывала стол на две персоны, и уже знакомый красноштанный Петрушка, видно служащий при боярине потешником. Вчера вечером Андрей толком его не рассмотрел, но сейчас заметил, что рожица у него сказочная, смешная, но более из-за рта до ушей, стрижки «под горшок» и шапки с отворотами. И ещё выделялся крупный выпирающий кадык на тонкой птичьей шее. Эта его мультяшная физиономия, скорее всего, и определила судьбу шута. Кто-то ему сказал, будто он похож на скомороха, и парень поверил.

Он опять кричал голосом весёлого зазывалы, дескать, здесь рады гостю дорогому, широко улыбался, махал длинными рукавами, однако глаза при этом оставались пугливыми и холодными. Даже когда поливал на руки горячей водой и подавал полотенце. Первым усадил на складной стульчик гостя и только потом своего боярина, назвав его кормильцем и сопроводив шутовским присловьем, мол, один с сошкой — семеро с ложкой. Но шутил он как-то нелепо и вымороченно, должно быть, и в самом деле страдал от простудной температуры после ночного купания.

Мягкая в движениях и очень женственная подавальщица выставила на походный столик горячий котелок с варевом, разложила в две походных миски и удалилась в чум, а спустя минуту исчез и потешник.

Нравы в этой команде были какие-то странные, более напоминающие Восток. Ещё будучи курсантом, Терехов как-то раз попал на обед к прапорщику Асманову и впервые столкнулся с мусульманскими обычаями. Жена у него была единственная, но накрыла вот так же стол на двоих, а сама встала на колени возле мужа и так стояла, потупив глазки. Если ему что-то требовалось, вскакивала, приносила и становилась в прежнюю позу. У Андрея кусок в рот не полез, а прапорщик, ещё тогда советский и политически грамотный, это заметил и сказал очень просто: