Шрифт:
— Я могу! Я могу сама найти портал! Но мне нужно звёздное небо!
— Ладно, садись, поехали, — примирительно предложил Андрей. — Прокатимся вдоль берега, посмотрим места...
— Пойду пешком! — заявила чёрная сова, отползая. — Ты можешь ехать. Куда хочешь! Я больше не держу.
Андрей поглядел, как она скользит, елозит, пытаясь встать на ноги: если не корова на льду, то беспомощная курица с распущенными крыльями...
Догнал, схватил в охапку и принёс к снегоходу.
— Считаешь меня мужчиной — повинуйся, — и посадил верхом на сиденье. — Если не считаешь, терпи насилие. Тут командую я.
— Ты всего-навсего поводырь!
— Вот и поведу!
— И найдёшь портал? — задиристо спросила чёрная сова и словно всхлопнула крыльями.
— Если он есть — найду.
— Он есть!
Непонятно почему, но Терехова тянуло к правому берегу. Он заправил бак, посчитав канистры с топливом: если расходовать экономно и не метаться по озеру, на обратный путь должно хватить. Потом запустил двигатель и пересёк гигантское ледяное поле к противоположному берегу.
Как искать этот портал, он представления не имел, да и, в принципе, не искал, просто ехал, рыскал фарой по обрывам и прибрежным там лесам на откосах и спонтанно к одному из них причалил — был хороший заснеженный подъём и ровная площадка среди лиственниц. А за ней с невысокого обрыва ещё недавно текла речка. Мелкоструйная и немощная, она первой попала под мороз и застыла, как текла, — в плотную решётку белых сосулек, напоминая теперь разинутую пасть кашалота. Терехов покосился на спутницу и хотел уж было пошутить: мол, вот тебе портал, и совсем рядом, но удержался, опасаясь, что обидится.
— Здесь дров много, — вместо этого объяснил он.
— Место похожее, — вдруг заинтересованно оценила спутница. — Уже где-то близко! Почти рядом! Только нужно подняться на плато.
Терехов ещё раз покосился на обрыв с сосульками, хмыкнул про себя и промолчал. Несмотря на свой горный статус, снегоход бы никогда не поднялся по осыпям, откосам и руслам малых речек из-за невысоких, но отвесных стенок.
— Ставим чум, — отрубил он. — Я готовлю дрова, ты зачищаешь площадку.
И вручил ей пластиковую лопату.
Уже через час они сидели у топящейся печки и ели каждый свою пищу. Общим был только чайник, куда Терехов набил льда из речки, ведущей к «пасти кашалота», и теперь они слушали, как шумит, закипая, талая вода. У спутницы пробудился аппетит, даже не смущал запах разогретой тушёнки. И разговор у них начался застольный, какой-то семейный.
— Здесь должен быть пологий подъём в горы, — предположила Алефтина. — По руслу этой речки... Она течёт в каньоне и без водопадов. Как на границе тьмы и света. Помнишь? Сейчас попробую воду. Если вкус совпадает...
Её фантазии иногда становились беспредельными, и надо было привыкнуть к ним, чтобы терпеть.
— Говоришь так, будто уже была здесь, — прошептал он: голос после морозного воздуха и ветра в тепле садился в нуль.
— Много раз видела портал, — призналась она. — В воображении... И даже написала картину. Она называлась «Слияние».
Он хорошо помнил это полотно и никак уж не подумал бы, что на нём изображён портал.
— О ней мечтал Мешков, — вспомнил Терехов. — Просил добыть её у тебя. Три миллиона обещал.
— Три миллиона чего?
— Денег, — пожал он плечами.
Шаман и всё с ним связанное ей сейчас было неинтересно.
— Так жаль стало бросать её в огонь. И оставить тоже не могла... Но я не об этом. Мы сегодня переночуем, а завтра попытаемся подняться на плато. На снегоходе...
Она попила воды из чайника и вдруг зажала рот, вскочила и бросилась в дверь, чуть не завалив чум. «Липучки» на входе оказались прочными и откинуть два клапана, предварительно не разлепив их, было нельзя, а ещё на пути висела противомоскитная сетка. Спутница выпуталась наконец-то из завес, выскочила на улицу, и он услышал, как её стошнило. Он тут же налил воду в кружку и попробовал: обыкновенная, как везде. Не гадость, не уксус и не моча...
Алефтина вернулась минут через пять, продрогшая и вымороченная, однако безошибочно нашла в рюкзаке зубную щётку, пасту и налила в кружку той же талой воды. Причём, он всякий раз отмечал, что движения в темноте у неё точные, выверенные — видела своим совиным зрением всё.
На улице она почистила зубы, вернулась, сильно качаясь, не смогла заделать вход и прилегла на раскинутый спальник. Терехов поправил и залепил клапаны, подбросил дров в печку.
— Меня укачало, — то ли пожаловалась, то ли оправдалась спутница. — И натрясло...
На снегоходе не укачивало и вообще не трясло, ибо весь день катались по чистому или слегка припорошенному льду, ровному, как столешница.
— Голова кружится и болит, — продолжала она выдавать знакомые по Укоку симптомы. — Ноги ватные, морозит... И тошнота.
— У тебя похмельный синдром, — поставил он диагноз.
— Что значит похмельный? — после паузы и с вызовом спросила Алефтина.
Терехов усмехнулся.
— Ну, или наркотическая ломка. Как у мужиков на Укоке. Сева Кружилин тоже считал, что это у него от езды верхом.