Эдик разлил остатки водки, поднял свою рюмку и предложил тост: за молодежь, пусть она будет умнее и опытнее нас! Он проглотил водку и нехорошо выругался.

— Ну и дрянь, — сказал он. — Во-первых, химия сплошная. Во-вторых, разбавляют, сволочи. В этом суть нашей жизни. Все дело в человеческом материале, который образует наше общество, производится им и сам производит его. Те качества людей и те их взаимоотношения, которые полностью замалчиваются в нашем искусстве и которые считаются второстепенными в западном искусстве, здесь у нас являются самыми главными. У нас нормой являются самые отвратительные качества человеческой натуры, только обладание которыми обеспечивает выживаемость в советских социальных условиях. И прикрыта вся эта мерзость самой грандиозной и самой лживой идеологией. Рядовой советский человек на голову выше любого западного чинуши, интеллигентика! Ни больше ни меньше! Подобно тому, как на жизнь на пределе биологических возможностей (в пустыне, на севере) порождает определенные формы живого, так жизнь на пределе социальных возможностей — а именно таковы наши социальные условия — порождает определенный тип социальных индивидов: социальных клопов, социальных червяков, социальных крыс, социальных змей, ящериц, скорпионов... Именно эти социальные типы имеют больше шансов здесь выжить, чем те виды, которые появляются в благоприятных социальных условиях западной цивилизации. Социальные условия Советского Союза отличаются от таковых Запада подобно тому, как биологические условия в пустыне или за Полярным кругом отличаются от условий Западной Европы и Америки. Вот первая истина, которая для меня бесспорна и которую я уже никогда не буду передумывать. А вот вам вторая. Вы скажете, что сейчас люди живут и за Полярным кругом, и в пустыне. И неплохо живут. Да. Но это люди живут, т. е. существа, которые развились в благоприятных условиях и имеют поддержку из мира, существующего в этих условиях. Что я хочу сказать? Если бы нас предоставили самим себе, мы быстро деградировали бы во всех отношениях даже сравнительно с теперешней нашей полунищенской (сравнительно с Западом) жизнью. Мы мало-мальски держим некоторый жизненный уровень лишь постольку, поскольку мы существуем за счет идей и результатов прошлой истории и западной культуры. В самом по себе в Советском Союзе социальный прогресс невозможен. Это — социальный паразит. Вы поняли меня?

Безымянный (он присоединился к нам) пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он, — насколько точно. Вы употребили слова «прогресс» и «деградация». А они весьма многомысленны. Я бы предпочел пока обходиться без оценочных понятий. Хотя бы пока. Просто констатирующими выражениями. Деградация в одном отношении вполне уживается с прогрессом в другом. Например, мы с каждым годом выпускаем все более пошлые романы и фильмы, зато с каждым годом лучше пляшем, катаемся на коньках, забиваем голы и выжимаем штанги.

— Это верно, — говорит Эдик. — Но ведь литература и пляски не равноценны с точки зрения судеб цивилизации.

— Не знаю, — сказал Безымянный. — Все зависит от числа и комбинаций таких явлений. Тут нет абстрактных априорных законов. Тут действуют законы эмпирические. Открыть их — нужны наблюдения и измерения. И учтите, история — индивидуальный процесс. Мир вообще еще индивидуальное явление. Живое сложилось однажды. Социальное сложилось однажды. Советский Союз сложился однажды. Повторяемость в отдельных местах и временах? Знаю. Но это совсем другое дело. Тут надо брать весь процесс в целом. Так что повторения в деталях суть лишь детали целого. Я не утверждаю непознаваемость нашего процесса жизни. Я тоже ломал голову над этим дерьмом. И тоже получил кое- какие выводы. Например, дело обстоит гораздо серьезнее, чем думаем мы с вами, чем думают советская власть и ее идеологи, чем думают враги и критики советского

образа жизни. Я не берусь сейчас категорически утверждать, является Советский Союз раковой опухолью на теле западной цивилизации или здоровой жизнеспособной тканью. Я признаю: Советский Союз означает перерождение всех основ культуры. Но является ли это вырождением? Для меня лично эти вопросы пока не ясны. На эту тему наговорено и написано необычайно много. Но все это — пустяки. Сейчас никто — ни апологеты марксизма, ни критики его — не понимает происходящего. Мир в растерянности. Нет ясности в главном. Отсюда — удручающая суетня всех и во всем. Мелкость какая-то.

— А Солженицын? — сказал Эдик.

— Солженицын обличает, констатирует, будоражит, — сказал Безымянный. — Но понимания нет и у него. То, что он предлагает, иррационально. А в наш век даже иррационализм должен быть продуктом научного исследования. Мистика нужна. Но мистика, рожденная пониманием, а не отсутствием такового.

Я слушал с большим интересом. Странно, почему наши профессиональные работы вызывают у всех скуку, а вот такой дилетантский разговор можно слушать часами.

— По-моему, — сказал Эдик, — вы преувеличиваете важность науки. Нам чего-то другого не хватает, а не науки. Науки слишком много. Вон и марксизм претендует на научность. Да еще на самую высшую. Лучше бы немножко добра. Немножко наивности. Детского, что ли. Хорошей сказки.

Написать книгу одному куда легче, чем авторским коллективом в несколько человек. А если авторский коллектив перевалил за сорок человек, то написание книги превращается в кошмар. Только полгода ушло на то, чтобы составить примерный план и проспект. А нас еще похвалили за то, что мы быстро сделали это. Причем в Отделении намекнули на то, что спешка нужна только при ловле блох, что надо бы обдумать план более обстоятельно. В ЦК тоже поинтересовались, не очень ли легкомысленно выглядит такая поспешность. В АОН прямо обвинили нас в авантюризме. И мы, естественно, попросили у дирекции еще пару месяцев на доработку. За это время мы доведем свой план до такого идиотизма, что даже кафедра научного коммунизма философского факультета нас похвалит. План будет утвержден и обретет силу закона. И потом за рамки его не вылезешь ни при каких обстоятельствах — не позволят. Кто? Да мы сами: авторы, участники обсуждений, члены дирекции, рецензенты и т. п. — огромная армия лиц, кровно заинтересованных в том, чтобы ты не сказал что-нибудь умное, талантливое, оригинальное, правдивое.

Теперь — распределение обязанностей авторов. Началось кипение страстей по каждому пустяку. Даже абсолютно невозмутимый Антон и корректный Ступак слегка поругались. Оба они захотели написать раздел о развитии науки, но никак не хотели писать совместно. Пришлось разделить: одному дать развитие естественных наук и техники, другому — гуманитарных наук (исключая, конечно, философию и политэкономию). Среди авторов оказалось два членкора, восемь докторов, три профессора без докторской степени (но старости и по глупости), около двадцати кандидатов, десяток аспирантов, которым участие в книге гарантировало успешную защиту, несколько младших научных сотрудников без степени (считывать цитаты и проверять сноски) и пара научно-технических сотрудников (перепечатывать рукопись, мотаться по авторам, но инстанциям и в издательство, готовить документацию). Эти последние двое работают в самом тяжком смысле слова, получая гроши. Что их удерживает на этом месте — трудно сказать. Иногда — перспектива перейти в младшие научные. Иногда — получить копеечную надбавку, премию. Иногда — ожидание пенсии. Я эту категорию сотрудников почти не знаю. Я даю им задание и требую исполнения. И к тому же обычно через заместителя. Работа младших научных сотрудников без степени легче, но эго все же работа. Часть из них стремится опубликоваться и защитить диссертацию. Остальные остаются в этом состоянии навеки, приспосабливаясь как-то к своим условиям: надбавки, премии, льготы. Они врастают в бытовую жизнь института (жилищная комиссия, касса взаимопомощи, путевки, экскурсии со скидкой) и играют временами заметную роль. Прочая орава творческих работников (исключаю отсюда внешних авторов, не работающих в отделе) влачит довольно вольготное существование. Эта книга для них — возможность на вполне законных основаниях ничего не делать или обделывать свои побочные делишки, которые для многих являются неизмеримо более существенными, чем участие в книге. И наконец остаюсь я — руководитель авторского коллектива. Но это — особая статья.

Затем начинается авторская работа или, точнее говоря, работа с авторами и работа за авторов. Работа за авторов — это еще полбеды. В книге с большим авторским коллективом обычно участвуют лица, которые сами по своему положению никогда не пишут своих кусков (за них пишут другие, которые, как правило, работают аккуратно), которые подсовывают какую-нибудь халтуру («рыбу») или которые не могут сочинить даже «рыбу». Участие последних заранее принимается в расчет. Они полезны с какой-то иной точки зрения. Материал за них пишет обычно один из ведущих (и работающих) авторов или сам редактор. Так, Серикову его куски нишу я сам. Предпоследние же образуют довольно неопределенную категорию. Иногда в эту категорию попадают приличные авторы, по каким-то обстоятельствам схалтурившие на сей раз. Попадают и люди типа Серикова, относительно которых до этого было ложное представление, была надежда. Все материалы таких авторов приходится переписывать ведущим автором книги заново. Работа с авторами — самая трудная часть работы над книгой. Среди самостоятельно работающих авторов выделяется ядро ведущих авторов, которые пишут прилично (одно и то же, конечно, но это одно и то же делают профессионально) и аккуратно. Главное в отношениях с ними — добиться единодушия. И потому заранее сектора, отделы и авторские коллективы и подбираются с таким расчетом, чтобы это было. По крайней мере, чтобы была взаимная терпимость. Если возникнет в этом ядре расхождение, книги не будет. Остается самая большая часть авторского коллектива. Здесь царствуют все отрицательные качества советского научного работника в области гуманитарных наук, распределенные в тех или иных комбинациях по отдельным лицам: лень, халтура, разболтанность, ненадежность, склочность, самомнение, спесь, амбиция, беспринципность, зависть. И здесь же (и только здесь!) попадаются самые отвратительные качества упомянутых научных работников: эрудиция, оригинальность мышления, талантливость, смелость. Правда, к счастью, в очень малых количествах. И большой и дружный авторский коллектив старается их не замечать и активно игнорировать, а если это невозможно — поставить соответствующих выскочек на место. Талант, оригинальность и смелость допустимы только в отношении группы ведущих авторов, где они, к счастью, не встречаются.