— Надеюсь, мы еще увидимся. Поедешь на конгресс какой-нибудь, дай знать. Я приеду повидать тебя, где бы я ни был.

— Ладно, — говорю я, — пусть ты прав. Но представь себе, что свершилось такое чудо и ты оказался в тех временах революции и Гражданской войны. И ты наперед знаешь, что произойдет. Знаешь, что будет Архипелаг Гулаг. Что ты стал бы делать? С кем бы ты пошел?

— Это другой вопрос. Для меня тут проблемы выбора нет. Я бы пошел с красными, если бы даже знал, что на другой день меня расстреляют. Для меня и теперь нет проблемы выбора. Случись что — я до последней капли крови буду защищать эту страну и этот строй жизни. Я не хочу возвращаться назад. Я хочу идти вперед, принимая случившееся как бесспорный факт. Критика коммунизма на почве коммунизма не есть борьба против коммунизма. Она не может в принципе привести к реставрации докоммунистических порядков. Скорее наоборот, именно зажим критики коммунизма тесно связан с тенденцией к такой реставрации или в крайней случае с тенденцией к перерождению в духе

такой реставрации. Кстати, никто сейчас так много не делает для дискредитации коммунизма, как само наше высшее руководство и официальные власти. И тоже, кстати, сталинизм был самой классической контрреволюцией. И знаешь, что инстинктивно чуют наши привилегированные слои в критике советского строя жизни в первую очередь? Угрозу революции, т. е. угрозу своему благополучию. Вот какие фокусы выкидывает порой история. Тут все вывернуто, перевернуто, искажено. Я хочу лишь докопаться до сути дела. Хочу обрести начало нового пути. А с кем бы ты пошел положа руку на сердце?

И я не смог ответить на этот вопрос. Я не испугался: с Антоном я мог быть предельно откровенен. Просто у меня не было такого ответа. И я не хотел его искать.

— Вот видишь! А ведь суть-то дела проста: опять встала вечная проблема имущих и неимущих, насилующих и насилуемых. Я — неимущий. Ты — имущий. Что может быть проще? Идея коммунизма была рождена неимущими или во имя неимущих и во имя страдающих. Во имя страдающих рождается теперь критика коммунизма как данной реальности. И критика коммунизма отныне и во веки веков есть столь же серьезное дело, как и сам коммунизм. Антикоммунизм есть реальность самого коммунизма и его вечный спутник. Чего вы боитесь? Это же блестящий пример в пользу вашей же диалектики. Или вы ее допускаете в применении к кому угодно, только не к себе?

— Ты сказал: антикоммунизм. Но мы при этом имеем в виду нечто иное, чем ты. Мы имеем в виду критику коммунизма с позиций капитализма.

— Чушь! Нет такого явления в реальности. Вы имеете дело со схемами, выдуманными вами же. Всякая критика коммунизма в эпоху торжествующего и процветающего коммунизма есть антикоммунизм, какие бы источники эта критика ни имела и чем бы она пи вдохновлялась. Иное дело — борьба против Советской Империи и ее сателлитов как определенной совокупности государств. Поскольку последние коммунистические, эта борьба принимает форму антикоммунизма. Но это — разные вещи.

Их умышленно смешивают как с той, так и с этой стороны. Западу, которому мы угрожаем, выгодно представить нашу угрозу как угрозу коммунизма, а не просто как угрозу со стороны народов, населяющих страны нашего блока. Нам выгодно представить сопротивление нашему наступлению на Запад как антикоммунизм, а не как сопротивление нашествию народов с каким-то (безразлично каким) строем жизни. Конечно, в нашем давлении на Запад есть социальный момент: ликвидировать базу для сравнения и критики нашего образа жизни. Но не он главный. Тут важнее борьба, вытекающая из взаимоотношений народов и государств за существование, безопасность, господство.

— Вот видишь,ты же сам признаешь...

— Я готов признать все, что вы потребуете. Я хочу только одного: выделить специфические явления коммунизма в чистом виде, как это делал Маркс в отношении к капитализму, и подвергнуть их объективному исследованию. Вот и все.

— Ничего себе претензия! Ты хочешь ударить в самое сердце. Ты хочешь раскрыть секреты механизма коммунистической эксплуатации и уверяешь, что это очень скромно.

— Я не претендую на то, чтобы раскрыть этот механизм. Я знаю свои силы. Я претендую только на одно: на попытку убедить хотя бы кого-нибудь в том, что такой механизм есть.

— Это то же самое. Все равно это значит ввязаться в драку не на живот, а на смерть.

— Я это понимаю. К сожалению, я понимаю еще и кое- что похуже. У Маркса было большое преимущество: пока раскусили ею замысел, он уже сделал свое дело. У нас же имеется целая армия идеологов и теоретиков, которая заранее видит замыслы такого рода, и имеется могучий аппарат, способный пресечь их в зародыше. Коммунизм намерен законы своей натуры сделать самой запретной тайной своего последующего бытия.