Запись в дневнике, какой-то понедельник

Сегодня утром я заметил, что к одному из пакетов, подъезжающих ко мне по конвейеру, липкой лентой прикреплена шоколадная конфета. Я поднял взгляд. От кого это? В самом начале конвейера, где стояли в ряд обращенные в веру Эрла девушки, запаивавшие пакеты и бросавшие их обратно на ленту, я увидел роскошную пышную рыжеволосую женщину, — мне она показалась знакомой, но ведь столько всего случилось. Та ли она, о ком я думаю? Знает ли она меня? Знаком ли я с ней? Вспомним ли мы друг друга, даже если и так? И тут эта рыженькая перехватила мой взгляд. Кем бы она ни была в прошлом, я, кажется, ей нравлюсь; когда я посмотрел на нее, она подняла голову и улыбнулась.

Запись в дневнике, четверг

Все изменилось.

Она пришла ко мне ночью. Что-то огромное ткнулось в стену моего фургона, и земля содрогнулась. Когда она прислонилась к моему ржавому трейлеру, он покачнулся. Я был потрясен. На моем пороге возникла сила, с которой нельзя было не считаться. В темноте ко мне явилось нечто грандиозное. Мой мир перевернулся, так, по крайней мере, мне показалось; может быть, я в тот момент спал. Я проснулся, и от волнения у меня потекли слюнки. Я высунул голову.

— Кто здесь?

В дверном проеме показалась большая расплывчатая тень.

— Это я.

Было так темно, что я ничего не мог разглядеть.

— Чего ты хочешь?

— Того же, что и ты. — Голос у нее был замечательный: низкий, грудной, мягкий, как тягучая ириска.

— Ты хочешь сказать…

— И у меня это есть.

— У тебя действительно…

— Да.

— Где ты это достала?

— Поверь, этого тебе лучше не знать. Впусти меня, и я тебе покажу.

От волнения я почувствовал слабость и весь задрожал. Отупел от предвкушения. Как давно это было со мной в последний раз! Я сглотнул.

— Правда?

— Я же только что сказала. — Смех у нее тоже был низкий, грудной. — Ну что, ты меня впустишь?

— Я не могу, это небезопасно.

— Да расслабься. Мы же в Сильфании. Здесь все небезопасно.

— А рискуешь ты из-за того, что…

Голос ее прозвучал совсем мягко.

— Ради тебя.

Я наклонил голову набок.

— А почему?

— Я встречаю тебя в цехе, — объяснила она. — Лицо у тебя симпатичное.

— Кто ты? — Возможно, это ловушка.

— Ты меня знаешь, — ответила она. — Помнишь шоколадную конфету?

— Шоколадную конфету? — Я до сих пор ощущал во рту ее вкус. — У тебя рыжие волосы.

— Значит, ты вспомнил меня.

— Да.

— Так ты собираешься меня впустить?

Я стал обдумывать ситуацию: трейлер мой отлично просматривается снаружи, кругом патрулируют территорию помощники Преподобного. Я вспомнил обо всех этих степенях прегрешений. Кураторы типа Найджела всегда начеку, они рвутся заработать очки, которые помогут им подняться по служебной лестнице и оказаться среди певчих.

— Даже не знаю.

— Разве тебе этого не хочется?

— Конечно же хочется, — сказал я так тихо, чтобы слышала только она. — Но здесь нам этого делать нельзя.

— Тогда где же? — Ее голос разливался сливками в темноте. Не представляю, куда делась луна. — Быстрее, милый, я не могу больше ждать.

Она назвала меня милым! Сердце мое переполнилось, и я не мог больше сдерживаться.

— Я тоже.

— Что же мы будем делать?

— Я знаю одно место. Пойдем.

Я вышел и тихо прикрыл дверь трейлера, оставив позади недели одиночества, попрощавшись с мучительной пустотой в сердце. Она качнула мой трейлер и потрясла меня до глубины души, и теперь я был похож на рачка-отшельника, которого вытащили из раковины. Двумя огромными тенями возвышались мы с ней в темноте. Я захлебывался от предвкушения. Я глотал слюну.

Наша встреча была предопределена судьбой. Мы шли, как одно существо. Тень пышной рыжей женщины накладывалась на мою, как будто мы вместе совершали измену, а ведь так оно и было. В руке она несла холодильное ведерко с треснувшей крышкой, и оттуда поднимался пьянящий запах; я от него чуть не умер. Я прошептал:

— Это рискованно.

— В опасности тоже есть своя прелесть.

Конечно. Я все же сказал:

— Нам же нельзя…

— Знаю, — ответила она и добавила: — Все будет великолепно.

— Понятно.

Вдвоем, крадучись по полуночной пустыне, мы добрались до заброшенной парилки, легендарного заведения, действовавшего в самые первые годы существования Сильфании. Когда все только начиналось, Преподобный Эрл славился своим жестким, агрессивным отношением к потеющим толстякам, набивавшимся как сельдь в бочку, в парилку. Но все прекратилось после того, как один его последователь умер от перегрева, а семья подала на Эрла в суд и чуть было не выиграла дело. Теперь парилка хранится, как реликвия, смотреть на которую тошно, но снести рука не поднимается, потому что это святыня. Вход был заколочен, поэтому нам пришлось разрезать скрипучие бычьи шкуры, закрывавшие дверную коробку из гнутой древесины. Со свистом промчались мимо нас духи тысяч страдальцев. Моя спутница порывисто выдохнула, и я ощутил ее ароматное дыхание на своем лице.