— Мальчик мой, милый мой сынок! Мэри, моя бедная страдалица жена!.. — вырвалось у него сквозь рыдания.

Мэриан возбужденно рассказывала миссис Мансарт о молодом посетителе, который так поспешно ушел. Мансарт сообщил ей и жене, кто такой Филип Мансарт Райт, и умолял Мэриан заставить его вернуться. Это ей легко удалось. Он появился на следующий же день и минуты две-три беседовал с миссис Мансарт. Казалось, кроме Мэриан, он никого не замечает. Мэриан тоже была сама не своя. Так продолжалось с неделю. Наконец в один прекрасный день они вошли, держась за руки, в рабочий кабинет судьи Мансарта. Лицо девушки было залито ярким румянцем, а лицо юноши сияло.

— Мы хотим пожениться, папа! — объявил он.

Вне себя от радости Мансарт заключил их в свои объятия.

Миссис Мансарт не принадлежала к тем, кто охотно признает любовь с первого взгляда и доверяет внезапным порывам юности. Но это взаимное влечение ее племянницы и сына Мансарта делало Джойс бесконечно счастливой. Казалось, судьба возвращает им потерянного навеки сына. Джойс сердечно отнеслась к предстоящему браку и устроила пышное свадебное торжество, которое явилось поводом для окончательного семейного примирения: на свадьбе присутствовала ее молчаливая и грустная старшая сестра, мать Мэриан, а также молодой адвокат с женой.

Филип, освобожденный от военной службы для выполнения особого задания на заводах «Дженерал электрик», получил отпуск на время медового месяца. Сразу после выпускного акта в колледже Филип и Мэриан Мансарт-Райт отправились в большой машине Ревелса Мансарта на юг, к родственникам и старым друзьям невесты в Чарлстоне; оттуда они отправились в Мейкон, чтобы повидаться с дедом Филипа — Мануэлом Мансартом.

В Мейконе ректор Мансарт пытался, как и его сын судья, разобраться в новой послевоенной обстановке. Он понял, насколько сильна ненависть определенных кругов к Рузвельту из-за его политики ограничения капитала и сочувствия рабочим, в том числе и неграм, и из-за его «примиренческой» позиции по отношению к Советскому Союзу. Их ненависть неожиданно проявилась в Уорм-Спрингсе, где переутомленный Рузвельт пытался восстановить свои силы и оказать помощь таким же страдальцам, как и он сам. Ректор Мансарт видел президента, когда тот проезжал мимо по пути в Уорм-Спрингс.

— На нем видна печать смерти, — сказал он Джин, и та напомнила Мансарту о ходивших в то время слухах.

Это было в год великой битвы на Волге. С негром, работавшим в парке Уорм-Спрингса, заговорил какой-то белый.

— Хелло, Джим! Ты, оказывается, трудишься здесь?

— Да, сэр, я помогаю камердинеру президента.

— Ну как работенка, подходящая?

— О да, сэр, замечательная! Мне здесь очень нравится.

— А что же ты делаешь?

— Ну, когда президент приезжает, после обеда ему часто хочется, чтобы его покатали. Или же ночью, когда ему не спится. Я часто катаю его в кресле. Так мы и ездим по саду от бассейна до шоссе.

— Одни?

— О нет! Поблизости всегда есть охрана!

— А потом ты везешь его обратно и укладываешь спать?

— О нет. Мое дело — привезти обратно. А помогает ему ложиться только камердинер. Никого другого ему не нужно. Должен вам сказать, этот человек носит на себе огромный груз — фунты железа и стали! Не понимаю, как он терпит. Но он никогда не жалуется, хотя иногда выглядит очень неважно.

— А цветных лечат тут, в этих источниках?

— О нет, сэр! Только белых.

— Я думал, что президент — большой друг вашего народа.

— Так оно и есть. Но здесь Юг, и он не может вмешиваться…

— Не может или не хочет?

— Не может. По крайней мере не может все сразу. У него столько дел помимо нас. Ну, мне надо идти.

— Тебе хорошо платят?

— Очень даже хорошо. Во всяком случае, гораздо больше, чем я получал раньше.

— А ты мог бы истратить еще и больше, ведь верно?

— О да, конечно, конечно… Спокойной ночи, сэр!

Белый медленно отошел к своей машине. Вернувшись в отель, он сказал своим приятелям:

— Я знаю одного черномазого, который помогает обслуживать Рузвельта.

— Ну и что же? Разве он скажет нам что-нибудь такое, чего мы не знаем?

— Нет, не скажет, конечно… — Человек помолчал и пристально взглянул на своих двух приятелей. — Иногда по ночам он бывает с ним один на один.

— Но на виду у тайных агентов!

— Само собой разумеется, они сидят в засаде. А в парке…

Собеседник его вздрогнул.

— Так… уж не думаешь ли ты… Да у тебя не хватит духу!

Сердито нахмурясь, человек молчал. Наконец он проворчал:

— Чтобы разделаться с этим выродком, я готов на все!

Американские финансовые монополии, представленные непрерывно растущей сетью могущественных банков, расширяли свой контроль над промышленностью и торговлей. Их власть распространялась на владельцев недвижимого имущества и технических специалистов, на редакторов и издателей, на работников радио и театра, на мастеров и рабочих. Гигантские, все более и более крепнущие финансовые монополии стремились к установлению абсолютного господства над страной и над всем миром. Денежные тузы люто ненавидели Франклина Рузвельта. Они проклинали этого искалеченного болезнью «изменника» своего класса, который, игнорируя гитлеровский шантаж, объединился с коммунистами, чтобы помещать американскому бизнесу загнать весь мир в свою сеть. Обезумевшие претенденты на мировое господство клялись землей, небом и адом убить проклятого смутьяна и стереть память о нем со страниц истории.