Потом так же неожиданно она снова сникает. Замолкает на полуслове, боком сползает с кресла, сгорбившись, бредет к тумбочке. Уже не таясь, достает шприц и ампулу. Косо глядит на меня и, не сказав ни слова, выходит из комнаты. Я слышу, как она гремит в ванной чем-то стеклянным и металлическим.

Минут через десять она возвращается — порозовевшая, но какая-то снулая. Присаживается в кресло, но потом перебирается на кровать, ложится поверх покрывала, поджав по-детски ноги. Я укрываю ее пледом и сажусь рядом.

— Хочешь… возьми… — еле ворочая языком, говорит она мне с закрытыми глазами. — Все… тумбочке…

По лицу ее блуждает улыбка, которую в равной мере можно назвать как блаженной, так и идиотической. И тут я, наверное, совершаю ошибку. Жадничаю, тороплюсь. Я наклоняюсь к ней и спрашиваю:

— Слушай, а где ты это все берешь?

Она вдруг широко раскрывает глаза, и я прямо перед собой вижу два безумных, почти не оставивших места белкам зрачка.

— Никогда, — говорит Шу-шу неожиданно звонко и зло, — никогда — никому — не задавай — этот — вопрос.

После этого она снова закрывает глаза. Я еще немного жду, гашу свет и ухожу из квартиры. Выйдя на улицу, я записываю в блокнот номер квартиры и дома. Время — половина третьего ночи…»

Я перевернул страничку, чтобы отдать ее Северину, и оторопел. Печатный текст кончился. Дальше шли какие-то каракули от руки. Первые мгновения я пытался вчитаться, понять хоть что-нибудь, но тщетно. Невозможно было различить с уверенностью ни одной буквы, не говоря уж о том, чтобы сложить из них слова.

— Ну, что там у тебя? — недовольно поинтересовался Северин, заглядывая мне через плечо.

— Абракадабра какая-то, — честно ответил я.

— Н-да, — протянул Стас, рассматривая листок, — абракадабра не абракадабра, а скоропись наверняка. Она ведь, кажется, секретарем в суде одно время была?

— А зачем ей это… — начал было я, но замолчал, уже догадавшись. Ольга печатала, как обычно, в редакции. Видимо, вечера в пятницу ей оказалось мало, и она продолжала дома в субботу — от руки.

Северин с нескрываемой досадой пролистнул рукопись и швырнул ее на стол.

— Графоманка чертова! Это ж надо — десять страниц, а информации ни на грош! Продолжение следует…

— Ну, знаешь, Стасик, — вступился я, — она же все-таки не справку для нас писала… Давай лучше думать, что нам с этим делать. Как считаешь, можно ее писанину расшифровать?

Он пожал плечами.

— Можно-то можно. Весь вопрос — когда? Сегодня пятница. Надо срочно, пока рабочий день не кончился, тащить это в НТО, к почерковедам. И просить Комарова, чтоб звонил ихнему начальнику. А то, боюсь, в понедельник нам с тобой будет уже не очень интересно, что здесь написано.

Стас глянул на часы и присвистнул:

— Нам вообще надо торопиться, если мы хотим этого Кошечкина прямо на вокзале перехватить. Кстати, как мы его узнаем-то?

Мы стояли в горловине перрона. Поток приехавших и встречающих уже иссякал, когда у Ани Кошечкиной, за которой мы специально заехали к ней на работу, вдруг напряглось лицо и она на секунду перестала теребить концы платка. Мы честно объяснили ей, что всего лишь хотим поговорить с ее мужем, но она, безусловно, нам не поверила.

— Вот он, — сказала женщина обреченно. Валерий, молодой плечистый мужик, с открытым лицом, курносый и веснушчатый, совершенно, между нами, не похожий даже на бывшего наркомана, тоже увидел жену, удивленно и вместе с тем радостно улыбнулся и на ходу раскинул руки, в одной из которых держал плащ, в другой — небольшой чемоданчик. В следующее мгновение по лицу жены он угадал, что что-то неладно, а потом увидел нас.

— Вот, Валерий, — ломким, как первый ледок, голосом сказала она. — Товарищи из милиции.

Взгляд у Кошечкина потух, глаза сузились, даже курносый нос, кажется, заострился.

— Понятно… — протянул он. — А я-то думаю, что за торжественная встреча. Ну пошли. — И спросил у Северина: — Чемодан мой сами понесете?

— Еще чего! — удивился Стас и, с досадой глянув на Аню, произнес убедительно: — Вы, видно, нас не поняли. Мы хотим с вами кое о чем поговорить. Это много времени не займет.

— Ага, — понимающе кивнул Кошечкин. — Лет пять, не больше. Куда идти-то?

В железнодорожном отделе милиции нам нашли свободную комнату. Валерий вошел, оглянулся, положил чемодан на стол крышкой вверх, сел на стул и сказал потерянно, опустив голову: