Крол откинулся назад и сипло расхохотался.

— Ну, ты хороший малый! Тебе дай палец, так руку-то по локоть отхватишь!

— Кобра? — продолжал я, глядя прямо ему в глаза. Он вдруг резко оборвал смех и посмотрел удивленно.

— Если вы и так все знаете, на кой хрен меня мучаете?

— И где они это делают? — продолжал я, игнорируя его вопрос. Крол пожал в задумчивости плечами.

— Да уж не дома. Говорят, Кобра где-то за городом обосновался.

Он вдруг приподнялся со стула, сказал просительно:

— Отпусти в камеру, не могу больше, а?

Я нажал кнопку звонка, вызывая надзирателя. Мысли мои двигались уже в направлении, далеком от Крола, когда он, словно неожиданно решившись, оглянулся на дверь, наклонился ко мне и заговорил быстро, сбивчиво и тихо:

— Вы вот что, ребята… раз уж взялись… поимейте… Масло — это голова. Кобра, значит, руки… А кулаки… и все такое прочее… Есть у них для таких дел человечек, Фатеев Генка, футболист. Бывший… Здоровый как бык и такой же умный… Поимейте… Мирзуха — его работа. Ясно?

Дверь открылась, вошел конвойный. Крол встал, криво ухмыляясь. Крикнул, вытягивая тонкую шею:

— И нечего меня дергать! Я вам еще тогда сказал — до фени!

А я смотрел ему вслед, в его узкую сутулую спину, к которой прилипла намокшая от пота рубашка, и думал над тем, что нам, более или менее обычным людям, не понять и даже не представить, как страшно может быть ему — человеку, добровольно лишившему себя защиты и покровительства закона.

Комаров приехал к двенадцати часам. До этого времени мы постарались сделать все возможное, чтобы хоть как-то реабилитировать себя в его глазах, да и в своих собственных. Стас поехал к дому Маслакова — на рекогносцировку. А я по всем сусекам стал наскребать информацию об интересующих нас лицах. Учитывая выходной день, да и общий зарез со временем, получилось не Бог весть что — так, общие сведения. Но и они давали некоторое представление о том, с кем нам придется иметь дело.

Маслаков Борис Александрович, 1926 года рождения, четырежды судимый. Практически профессиональный преступник. Но в картотеке имелись только номера статей да даты отсидок. Поэтому, поразмыслив, я вытащил записную книжку и нашел в ней телефон Конина, Если кто-то и мог мне помочь, так только он — Савелий Петрович Конин, некогда начальник отдела в МУРе, легендарный учитель еще Комарова, а ныне подполковник милиции в отставке, персональный пенсионер республиканского значения. Он теперь бывал у нас в управлении только по праздникам, выступал перед молодежью, рассказывал всякие байки про прежние лихие времена — когда бандиты разъезжали на «виллисах» и грабили продуктовые склады. Рассказывал он замечательно, с массой красочных подробностей, из-за которых мы, молодые циничные скептики, относились к его историям недоверчиво: уж очень это было похоже на то, как любят описывать нашу работу в газетах на День милиции.

Но по крайней мере одно его качество мне импонировало: он без запинки сыпал именами и кличками не только всех преступников, с которыми когда-либо имел дело, но и фамилиями сотрудников МУРа за последние лет сорок. А главное. Конин умел каждому из них как бы походя, в двух-трех словах, дать хлесткую, убедительную характеристику… «Что старик может, — сказал про него однажды Комаров, — так это схватывать суть Человеческую. Всегда искал главное, моторчик, который всем движет. Учитесь».

Прежде чем ответить, Конин прокашлялся, будто собирался прочесть мне целую лекцию, потом еще пошебуршал возле трубки — я почему-то представил, что он тщательно протирает очки и укрепляет их на своем сухоньком в синих прожилках носу.

— Маслаков? — наконец переспросил Савелий Петрович. — А он еще жив?

Я заверил его, что жив и, судя по всему, активно функционирует.

— Впрочем, что это я? — сам себя укорил Конин. — Ведь Боря должен быть помладше меня лет на восемь, а я-то еще жив. Значит, Масло, говоришь. — Он ведь, кажется, двадцать седьмого?

— Двадцать шестого, — поправил я.

— Да-да, — подхватил Савелий Петрович, — я помню, что он в войну беспризорничал. Так что тебе про него рассказать?

Он задумался. В трубке было слышно, как он покряхтывает, наверное, поудобней усаживаясь в кресле.

— Если память мне не изменяет, первый раз он сел как раз во время войны — за кражи из магазинов…

Я сверился со своими записями: память не изменяла Савелию Петровичу.

— Но тут главное не в том, когда и за что, — продолжал он. Голос его, до этого дрябловатый, стариковский, креп, наполняясь воздухом воспоминаний. — Тут главное — как. В те времена над дверями некоторых магазинов были такие полукруглые окошки, разбитые перекладинами на секторы. Зачем — черт их знает! Архитектурные излишества — они и сейчас еще в старых домах встречаются. Так вот, пространство между перекладинками было такое узкое, что в голову никому не могло прийти, что там кто-то пролезет — их и не, безопасили, сигнализации никакой на них не было. Никому не могло прийти, а Маслакову пришло! Нашел он мальчишку, беспризорника-недомерка, маленького, но ловкого. И грабанули они таким образом по Москве добрый десяток магазинов, пока не поймали их. Да и поймали-то на рынке, когда Масло пришел туда краденые продукты на одежду менять!

Конин замолчал, потом строго спросил меня:

— Для чего я тебе все это рассказываю? — И сам же ответил: — Для того, чтоб ты понял: с младых ногтей, с первого своего дела Масло никогда не ходил проторенными путями, всегда искал что-нибудь новенькое, свежее. Он мне как-то сам честно объяснил, почему. Потому что в новом деле нет конкуренции со стороны своих, а мы, то есть органы, тоже не успели еще разобраться, что к чему, и перекрыть кислород… Суди сам. В пятидесятые он еще занимался кражами — теперь уже из квартир. Ты, конечно, помнить не можешь, а тогда началось по всей стране жилищное строительство, особо много появилось этих пятиэтажек, хрущеб, как их называли. Люди из коммуналок в центре переселялись в отдельные квартиры на окраине, никто никого не знает, раньше жили все вместе, теперь каждый за себя… А Масло сколотил команду из шпаны, приходили в пятиэтажки днем, когда все на работе, поднимаются на этаж, звонят сразу в четыре двери — если нигде не открывают, вышибали ногой замки — замочки хлипенькие были… Пока народ разобрался, пока дежурства стали устраивать, двери укреплять — они погуляли.