— В каком смысле «сидит»?

— В прямом. Пришла женщина, ждет уже целый час, желает говорить только с тобой. У них там какой-то скандал, посмотри, может, как раз и сделаешь мне кусок.

— Глеб! — взмолился я. — У меня похороны через час и еще тысяча дел. Пусть Протасов займется, а?

— Игорь! — ответил он мне в тон. — Мне позарез нужен на следующие выходные твой материал, а не протасовский! И потом — человек пришел за практической помощью!

— Сразил, — сказал я, — давай ее сюда.

Это была банальная история коммунальной склоки. Со страшным концом.

Передо мной сидела пожилая седоволосая женщина и без особых эмоций рассказывала про свою жизнь. Она библиотекарь, ей пятьдесят восемь, у нее есть сын, молодой сын пожилой женщины. Она родила его в тридцать семь, без мужа, которого никогда не было. Это было сказано просто, в порядке информации, но я-то знал. почем идет такая простота.

Самую большую комнату в квартире занимал некто Кононенко. Хронический алкоголик, инвалид второй группы, состоящий на учете в психдиспансере. Насколько я понял, это был тот тип психически больного, болезненные проявления которого никогда почему-то не вредят ему самому. «Я — дурак! любил куражиться Кононенко в подпитии. — Всех могу порешить, и ничего мне не будет!» Два десятка лет прожила Нина Николаевна Кожина в постоянном ожидании, что еще может выкинуть ее сосед. А Кононенко не стеснялся ни в выражениях, ни в действиях. Я заметил, что Кожина избегает давать оценки, старается передать только факты, и уже это одно импонировало мне. Но из ее рассказа Кононенко вставал перед моими глазами: садист, циничный пакостник и при этом мелкий трус.

Подлец издевался изощренно, не оставлял следов, а происходило все без свидетелей: соседка из третьей комнаты, проводница в дальних поездах, неделями не бывала дома. В исполкоме сочувствовали, поставили их с сыном на очередь. Предложили Кононенко отдельную квартиру где-то в новом районе, но он гордо отказался: «Мне и тут хорошо!» По закону психически больному полагается отдельная площадь, но нигде в законе не сказано, что надо предоставлять ее насильно… Меняться в квартиру с таким соседом никто не хотел.

Шли годы. Сын Кожиной ходил в ясли, потом в сад, в школу, поступил в институт, в этом году перешел на пятый курс. И всю жизнь он видел рядом с собой Кононенко. Кононенко, без стука врывающегося в их комнату. Кононенко, выливающего суп, сваренный матерью, в уборную. Кононенко, оскорбляющего его мать площадными словами. Два месяца назад, вернувшись домой после занятий (Нина Николаевна была в это время на работе), он после каких-то слов, сказанных соседом, ударил его по голове сковородкой. После чего сам вызвал «скорую» и милицию.

Кононенко остался жив. У него был проломлен череп и оказалось тяжелое сотрясение мозга. Сейчас следствие закончено, дело передано в суд.

— Я все понимаю, мой сын виноват, никому не позволено бить людей по голове, — сказала она. Но не удержалась и добавила: — Даже таких…

— Но неужели, — спросила Нина Николаевна, помолчав, и я понял, что это то, ради чего она пришла ко мне, — неужели его будут судить как обычного, рядового хулигана?

Эта женщина нравилась мне все больше. Не знаю почему, но я верил каждому ее слову. И еще я понял, кажется, главное: не снисхождения сыну просила она. Она хотела сейчас того, чего ей так не хватало все эти долгие годы, — людского участия.

— Я приду на суд, — сказал я. Хорошо, что Завражный не согласился отдать это дело Протасову. — Когда назначено?

— Пятнадцатого июня.

Перед уходом Кожина раскрыла сумочку, извлекла оттуда зеленоватый листок бумаги и не слишком бережно подтолкнула его ко мне через стол. Это был ордер на получение двухкомнатной квартиры — опоздавшее счастье. В глазах у нее стояли слезы, но она так и не заплакала.

Я проводил ее до выхода, а потом заглянул к Завражному. Эмоции эмоциями, а дело делом.

— Отменяется, — сказал я. — Вернее, откладывается. Суд через месяц.

— Ладно, подумаем, — сказал Глеб. — Но ты помни: я с тебя не слезу.

В этом у меня не было никаких сомнений.

Часы показывали четверть первого. Я прикинул, что к моргу мне уже все равно не успеть, а если ехать прямо сейчас на кладбище, то, пожалуй, всех обгоню. Я решил использовать это время для одной небольшой рекогносцировки.

По будним дням в такой час возле пивных баров очереди не бывает. Одинокий привратник скучал за своим деревянным прилавком. Он был грустен, потому что на улице вёдро и за его спиной совсем мало висит на вешалках, а в жестянке звенит и того меньше. Швейцар — это такой человек, который радуется плохой погоде.

— Отец, — сказал я ему задушевно, — Серега сегодня работает?

— Смотря какой, — ответил он лениво.

— Официант.

— У нас три Сереги. И все официанты. На выбор! — Он засмеялся жиденьким смехом.

Я растерялся. Почему-то такая простая возможность не пришла мне в голову.

— Ну-у… — начал я, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. — У него еще такой чемоданчик с цифровым замком!

— Это Горелов, — сказал швейцар и тут же посмотрел на меня подозрительно: — А он тебе зачем? Я уже врал совершенно вдохновенно: