Когда же А.В. Галкин вышел на пенсию (1934 г.), он активно занялся литературной работой, изучением архивов – стремился воплотить в жизнь замысел романа о смутном времени.

Многие знавшие А.В. Галкина называют его самородком.

«…Галкин удивлял… многообразием интересов и разносторонностью знаний, – пишет о нем русская советская писательница Г.И. Серебрякова (1905–1980) – Александр Владимирович превосходно постиг живопись, сам занимался ваянием, глубоко изучил русскую и мировую классическую литературу, любил музыку, особенно оперную… Он с большим чувством играл на скрипке и флейте и, по мнению знатоков, мог бы стать выдающимся музыкантом-профессионалом» (О других и о себе. Новеллы. – Москва: Советский писатель, 1968).

Талант его проявлялся во всем и везде.

Находясь в царской тюрьме, он лепил барельефы из глины. В ссылке увлекался фотографией, пел в церковном хоре…

Позволим себе привести здесь отрывок из воспоминаний жителя села Самарово Екима Гавриловича Корепанова:

«…Первая партия политссыльных из 20 человек прибыла в Самарово в 1906 году. Это были участники революционных событий 1905 года. Среди них были плотники, коптильщики рыбы, переплетчик книг. Ссыльный Гришаев открыл кузницу, а потом и «Завод фруктовых вод», как гласила вывеска на одном из зданий села. Ссыльный Галкин увлекался фотографией, и благодаря ему мы имеем изображение села начала XX века. Кроме того, он пел в церковном хоре, которым руководил техник ремесленного училища Семен Николаевич Банников.

Самыми «политически подкованными» были Никитин и Бублик. Они читали газеты и проводили с местными жителями что-то вроде политинформаций. По инициативе политссыльных и с их участием было поставлено несколько спектаклей. Разрешение на постановку давал сам генерал-губернатор.

После революции почти все ссыльные покинули Самарово. Лишь один политссыльный Н. Трофимов здесь женился, построил дом и прожил в селе до самой смерти, то есть до 1948 года» (официальный портал администрации г. Ханты-Мансийска..

Но «особой страстью» А.В. Галкина «была история и юриспруденция… Большой интерес к истории России привел его к старинным летописям, и он с увлечением изучал документы на древнеславянском языке», в нем «уживались мечтатель, боец и многогранный художник» (Г. Серебрякова. Там же.)

Об этих же чертах характера Александра Владимировича пишет в своих воспоминания и его дочь З.А. Трояновская, свидетельствуя, что эта мечтательность, склонность к грезам не мешала ему «безо всякого усилия оторваться от самых заманчивых картин и вернуться к действительности. А в ней он был трезв, любил точность, ясность, не терпел иллюзий и недомолвок».

Работая в архивах, он нашел своего предка по имени Халхин. Тот делал царю Петру уздечки и перчатки. «От него Александр Владимирович унаследовал восточную созерцательность и страсть к разным художествам и фамилию Галкин» (из воспоминаний З.А. Трояновской).

И.А. Каширина (Галкина). 1957 г. Москва

– Я такие перчатки видела в Измайлове, в музее Романовых, – рассказывает младшая дочь Галкина Ирина Александровна Каширина, – конечно, нельзя определенно утверждать, что это именно те перчатки, которые изготовил далекий предок моего отца, там не стоит клейма «Халхин», но мне был интересен этот факт… И кто знает…

В 2005 году Ирина Александровна записала воспоминания матери об отце.

Там есть такие признания Александра Владимировича: «Я люблю оглядываться назад, в прошедшие века. Это стало алкоголизмом, ядом, мешает жить настоящим. Я люблю Кремль. Здесь каждый камень напоминает историю». Он водил экскурсии по Кремлевской стене, соревнуясь в исторических знаниях с известным историком М.Н. Покровским (1868–1932)».

Он любил театр. До октябрьской революции (в 1903 г.) участвовал в спектакле «Юлий Цезарь» во МХАТе. Был завсегдатаем Большого театра, любил оперы «Борис Годунов», «Хованщина», «Царская невеста».

Но как бы Александр Владимирович ни погружался в историю, бурное время заставляло его жить трагическим настоящим.

Он предпринял все возможные попытки (ходил по всем инстанциям), пытаясь спасти Чудов монастырь и Храм Христа Спасителя.

Можно только догадываться, что творилось в душе А.В. Галкина, когда на его глазах уничтожались русские святыни.

Не случайно из него вырывалось: «Тоска у меня. Если бы мог пить, то каждый вечер напивался бы пьяным».

И Галина Серебрякова не могла не заметить эту, поразившую ее перемену. Вот что она пишет о встречах с Галкиным в 1934 г.:

«…Обычное спокойствие и невозмутимость покинули его… «Социалистическая законность, – сказал он мне как-то, – основа государственного, а значит, и партийного в нашей стране благополучия. Так было при Ленине и затем после его смерти. Но вот теперь прокуратура в руках карьериста, бывшего завзятого меньшевика Вышинского. Этот человек без сердца и совести может оказаться роковым для советской юстиции. Он способен на любое подлое дело ради своей выгоды. В партии он чужак, она ему не дорога. Я высказал ему это все прямо в глаза. Вышинский, естественно, меня ненавидит. Есть у меня большая докладная, где я изложил свои мысли и опасения». Этот «непримиримый Галкин», как звали его сослуживцы (а начальство терпеть не могло за язык), бессребреник, высказался прямо – не опасаясь за свою судьбу.