– одна женщина родила младенца и назвала его Оскар. она это сделала специально для того, чтобы можно было шутить в разговоре с подругами, что наконец-то спустя все эти годы упорных усилий ей удалось урвать Оскара. она его очень любила и заботилась о нем, но в один прекрасный день пошла на реку, а Оскара положила в жестяную корзину, при помощи которой женщины этого селения переносили воду. Ну, конечно, задумалась по пути, и сама не заметила, как опустила корзину в реку, напрочь позабыв об Оскаре. Несколько минут спустя она осознала свою постыдную оплошность, поспешно извлекла младенца из воды и провела все необходимые меры, так что Оскар пришел в себя, хотя уже порядочно наглотался воды и был к тому моменту едва жив. Все бы ничего, но спустя пару недель после этой окказии женщина стала замечать, что с ребенком как будто не все ладно - то он отказывается есть, то голосит посреди ночи, словно дикий зверь, то вдруг припадает на правую ножку, когда ползает по ковру. В общем, она поняла, что беды не миновать. И вот, не будь дура, приходит в роддом и требует заменить младенца по причине функциональных, мол, неполадок с приобретенным изделием. Врачи и акушерки разводили руками, ведь в своей практике они впервые столкнулись с таким вопиющим случаем, но в конце концов сдались под шквалом угроз и обвинений и пошли ей навстречу. Нового младенца она назвала Мозес и стали они жить припеваючи, и так припевали на протяжении добрых пяти лет. Но в один прекрасный день, когда ничто не предвещало беды, как сегодня, к ней в дом вдруг нагрянули коллекторы и заявили, что она обвиняется в порче государственного аппарата и обязана выплатить штраф, в противном случае ее действия будут расценены как мошенничество и наказаны конфискацией всего имущества, движимого и недвижимого. Так как денег у женщины не было, Мозеса пришлось передать в соответствующие органы. А женщина пообещала больше никогда не кривить душой перед врачами и с той поры не кривила, даже если речь заходила о пищевых отравлениях и испорченной буженине.

и я смеюсь в ответ, как обычно, невозможно тут не смеяться, особенно когда знаешь, что все эти вещи генерятся в его светлой башке непрерывно и круглосуточно, словно какое-нибудь радио, всегда готовое прийти на помощь, этот навык требует определенного уровня самопозволения, мне недоступного, и от этого аргументы с шипением лезут вверх по пищеводу, и я почти помимо воли говорю:

– now lemme tell ya a story too, for a change. once upon a time there was a female Oathbreaker exiled from her native land for breaking all the possible oaths of that land. there was a Witness, say, a young boy who happened to be her relative, and there also was a Snatcher - someone completely random, a boy from the land she was secretly taken to by her brother who was ordered to execute her for her sin of oathbreaking but couldn't bear with the need to burn his own sister alive as it was decided, so he disobeyed his commanders and sentenced her to exile by his own will. the Oathbreaker, mind you, was quite a fair one, fair enough for princes to make proposals and bar patrons to start fights over the right to buy her a drink, yet she was also a grim one and firm about keeping her virginity because of the only oath she swore to keep as it would let her practice a certain Craft which was perceived as heresy in her land. the Craft she practiced was neither cultist-related nor irreligious one, it was a craft that comes naturally to those able to handle it and flows as deep within the mind as the rivers streaming underground, and no way this craft was able to stop her from attending the local church for sunday services. it's not that she was somehow interested in listening to preacher's talk about all that ridiculous stuff, oh no, she used to go there because she thought it was extremely fun to watch christians minding their business without a slightest idea that a real witch was present in their ranks. like a fox among the rabbits, like a wolf between two sheep. that's when the Snatcher appeared, as he was a youngest descendant of a noble family professing catholicism and all that stuff so he was forced to attend the same church even though he was never much of a christian and planned to join the army after the school was done with. the Snatcher fell for the Oathbreaker on his first glance, as her wicked beauty seemed twice as exotic to his northern eyes, and the Oathbreaker felt just the same about him as he was an outstanding specimen among the best of his countrymen and had enough reason to be called a true womanizer by a lot of local women, be they noble or not. however, the Oathbreaker was strict about keeping her Oath and didn't give up to his addresses no matter how hard he tried. he went through all sorts of experiences in order to catch her eye and make her reconsider, yet all she responded with was teasing and mocking, which drove him insane as she always knew just the kind of words necessary to really hurt someone. the Snatcher refused to give up as well, of course, as she wouldn't fall for him otherwise, and this cold war between them lasted for quite a few years, but then the day came when he lost control and took advantage of her by brute force, thus making her break the last Oath she swore and raising a great hatred towards him in her heart. it was not her body that rejected him; it was not even the craft that rejected her in return for not keeping to her promises, it was purely her mind and her spirit which were hurt, so she harbored a great grudge at him and decided to make him pay as bad as it was possible eventually. she didn't show the true depths of her grief though, but instead acted like she was truly happy about the way things had finally changed, thus deceiving him into believing things were going just the way they were supposed to. she didn't show her true feelings even on the day when he made a proposal, although it would only stir the hatred deep within her, with paranoia darkening her perception and misleading her, so she would perceive his proposal as an attempt to officially claim his ownership over her. somewhere deep down she never gave up, but told him that she agreed to become his wife, making him twice as happy, and after a few months of worries and doubts took her own life before the very eyes of the Witness, her nephew, not even bothering to send him away in advance, and so when the Snatcher came..

– Где ты это взял, - с нескрываемым раздражением перебивает он.
– Это Белоснежка тебе нагородил?

– Я не спрашивал, - если мы в чем и похожи по-настоящему - так это в дерзости, с которой не стыдимся врываться куда не следует. Белоснежка the Witness, Белоснежка the Райдер, Белоснежка, боюсь, не смог бы изложить всего увиденного, даже если бы захотел, даже на языке жестов. просто не стесняется мне доверять, ведь ему терять нечего, никакой заботы о зависимости, никаких пределов больше никогда, после того как сожрал это все смиренно и не подавился. так что мне даже пиздить ничего не пришлось, просто умереть немножко при помощи подручных средств и разделить с ним наиболее ясные отрывки опытов, как мы обычно делаем друг с другом, пока лежим без сознания рядом, как два трупа в морге, два мертвых близнеца, это безгранично сближает и неизменно оказывается лучше, чем секс.

– Херовая у тебя история, друг, - сообщает полковник с презрением, которое использует в качестве маскировки, когда не знает, как себя чувствует. оттого что он не знает, не знаю и я, и это взаимно.
– Она слишком длинная и в то же время лишена кое-каких ключевых деталей. Кроме того, что твой техасский акцент меня убивает. Ain't no good a storytella, lad. She snatched from me, I snatched from her, 'twas the only way possible, разойдемся на этом или продолжим?

в чем мы и похожи по-настоящему - так это в ужасе перед утратой контроля, с той только разницей, что я это изредка позволяю, а ты никогда. я уже знаю, что если продолжить, мы рано или поздно упремся в омерзительную однозначность и неизбежное смешение понятий, в словесную перепалку, за которой, вполне возможно, последует драка, потому что мое физическое превосходство из раза в раз его провоцирует, и кто-то отхватит в глаз, кто-то разозлится и разобьет другому губу, и этот контакт будет столь же хорош, как и любой другой, ведь по-настоящему мы похожи в священной формуле похуизма, которую повторяем, как мантру, в особо тревожные моменты, вводя себя в боевой транс, но совсем не так хорош как байки, в которых ты мог бы все это изложить. как ты врывался в запретные зоны, все крушил там и рвал. как пальцы засовывал куда не следует, путаясь в волосах и царапая кожу об осколки кости, в самое скользкое, розовое, еще теплое, жидкое, жирное, и прятал их затем с жадностью у себя во рту, давился и выл, намертво впечатываясь в сетчатку белоснежкиных ясных глаз, за что бил его потом и терзал столько раз в попытках вытрясти это свидетельство из него вместе с духом. уж я-то знаю, как люди воют на смерть, я своего папашу из петли вынимал под этот вой, мне было тогда меньше двенадцати, и в любое другое время такие звуки, исходящие из моей матери, наверное, могли бы меня здорово напугать, но тогда я был за них даже благодарен, так как этот шум начисто лишал меня способности думать и позволял сосредоточиться на механической последовательности действий. это если не упоминать о том, что сломать шею ему не удалось, так что он, должно быть, какое-то время шумел еще после того, как уронил стул, а она притом работала в соседней комнате и даже не пошевелилась. бартер на бартер не хочете? расскажи мне о том, какую истерику закатил, когда ее хоронили, о своем ступоре, в котором оказался по завершению процедур прямо на кладбище, о своем злоключении, в котором она намертво тебя сожрала и вместе с тобой умерла, о своих сварочных методах синтеза новых солдат из ошметков потерянных, а я тебе в ответ поведаю о сладостных визитах к врачам, к которым сводилось мое детство, о том, как она почти позволила своей офтальмологической подруге удалить мне глаз, и единственным, кто этому воспрепятствовал, оказался мой папаша, но не я сам, о том как Трист таял на соседней койке, принося свои запчасти в жертву чужого конфликта, как я охладел многократно, балуясь с заменяемыми запчастями самостоятельно. расскажи, как хрустел хребет того парня, который на всю жизнь остался калекой, послужив средством для выражения ревности, о синих следах на шее твоей матери, на твоих руках, на твоих висках. кем бы я ни был, но в конечном счете i aim to please. в конечном счете мой излюбленный тобой вакуум есть следствие центрабежной силы, избавившей меня от ненужных полутонов, так что везде где нет равнодушия есть катарсис, и всегда, когда он есть, я более жив, чем когда его нет, я говорю это и захлебываюсь, это катарсис во мне говорит, но нет, он не желает быть моим другом, наверное, не желает терять независимость. ведь это нормально - все терять, говорю, идти в бездну, вопрос только в том, потерял ли ты все или кое-что таки прикарманил, это совершенно возмутительно, очевидно, так как он бросается пепельницей, промахивается, конечно, и я хохочу и говорю, что он крысофоб, давая понять, что это не угроза, но он очень обижен и зол. meanwhile я так сильно боюсь его лишиться, что за одно это готов наказывать бесконечно, и это притом, что от меня уже мало что осталось в нескончаемой синаптической сварке, и от того, что я привык называть любовью, оно столь же далеко, как и глубоко, фатальный - хорошее слово, я не хочу быть и тебя отвлекать, отвлекаться от своего бесценного равнодушия. когда-то давно, во время одиноких аутоэротических игрищ с ремнем и удушением я размышлял над тем, насколько каждому принадлежит его индивидуальный опыт, можно ли вообще хоть что-нибудь назвать индивидуальным on a greater scale. к ответу я никогда не пришел, к однозначному уж точно, так что это одна из моих переменных. я размышлял над тем, почему так ужасна определенность, и решил, что дело в ее конечности, в постоянном увеличении набора констант, то же самое касается и взросления, так как сознание настроено на работу с массивами и потому выделяет вниманием лишь детали, еще неизведанные, а уже знакомые оставляет в периферии, отвлекаясь на них лишь в чрезвычайных случаях, и по мере взросления все меньше и меньше остается вещей, которые скармливаешь этой машине, грязнешь в личных стереотипах, все объекты в мире сортируются по типам отличительных качеств, и так далее, мне хотелось бы только обнять его как самый неопознанный объект, который я в своей жизни встречал, но он очень зол и уходит в ванную, унося с собой всю хрустальную запредельность, она падает с меня, будто шелк, открывая весь отвратительный палящий зной и душную пыль в воздухе. разве это справедливо, чтобы мы оба друг у друга оказались в слепом пятне. чтобы ты не видел меня, а я тебя. словно всегда стоять спиной к спине, из потока данных обменивая лишь жалкие обрывки информации, разносимые ветром, хрустящие на зубах у голодных собак. разве я располагаю средствами для того чтобы понять, делает ли тебя мое присутствие менее одиноким. разве я могу определить одиночество вообще. разве то, за чем я всю жизнь гонюсь, на ходу теряя запчасти и перекраивая оставшиеся, не является недосягаемым, разве ты не знаешь, досягаемо ли оно после смерти. the craft is not meant to be shared, it can be snatched at the cost of life yet i would never dare

the way he loved you oh so tender, когда мы сидим на маленькой скамеечке посреди нигде под шквальным ветром и ждем, пока накроет и размажет, словно уселись встречать цунами в этой кромешной штормовой тьме, от которой меня трясет, воздушные потоки путают меня, так что никакие суперспособности не в помощь, а он во тьме традиционно ничерта не видит, в пасмурной, безлунной тьме, где мне странно становится думать о том, что у меня когда-то были родители, сквозь стиснутые от всех надстроек питбульи челюсти он бессвязно повествует нечто вдогонку нашему утреннему разногласию, он говорит, что речь идет о другом человеке, которого я не хочу вспоминать, который был упрям и слишком наивен, слишком несдержан и тороплив, его звали Иден и он давно умер, слышишь, разве только костей за собой не оставил, чтоб в яму складывать, а в остальном и говорить не о чем. и я спрашиваю, в чем же проблема, раз другой человек, к тому же мертвый, какие угрозы этот несчастный может в себе таить, кроме твоего PTSD и боязни обнаружить, что у вас больше общего, чем ты предпочитаешь верить, и я не пытаюсь таким образом ничего спровоцировать, just tending to the roots the way they gave in voodoo will, не говорить же мне, что я хочу узнать тебя поближе, в самом деле, мы здесь не ради всякой отжившей свое попсы собрались, для этого у нас есть другие, продавшие нас слишком дешево, Иден ни дня в своей жизни не проработал, неожиданно беззаботно сообщает полковник, он подозревал, что этого никогда не потребуется, что его остаток жизни будут носить по улицам в паланкине две дюжины прекрасных маленьких китаянок, Иден был столь непривычен к ответам вроде не знаю, что наебнулся бесповоротно на первом же круге, ее кожа светилась в церковном свечном полумраке чудесно, словно вобрала в себя весь лунный свет, он с самого начала все это предвидел, просто верить в подобное не желал, в то что сам это нажелал, это печальная история человека с четырьмя ходками в психлечебницу, а не мотивирующая сага о герое поднявшемся с колен, если что, я не выдерживаю и снимаю очки чтобы он сиял со мной рядом так ослепительно, измучившись невозможностью разглядеть его как следует, он это как-то распознает, хотя тьма вокруг нас кажется совершенно непроницаемой и чернильной, в ней нет ничего, кроме колебаний черного воздуха, ледяного и вкусного по весне, он говорит, нет, я эту сагу тебе ведать сейчас не собираюсь, выводить вещи из области вероятностей в богомерзкую корпускулярность, если вы понимаете, о чем я, когда все вещи станут такими, мне тут же придет конец, вот тебе весь секрет, и я кладу руку ему на затылок и целую его очень крепко, поначалу промахиваясь мимо рта, так крепко, что он рефлекторно подается назад, терпит какое-то время и высвобождается, но не очень уж яростно, а я не отстаю и вылизываю ему щеки и уши, шею и руки, отчего он отзывается в конце концов и бесится от этого, называя меня какими-то не слишком внятными и лестными словами, я хочу только быть ближе и еще ближе, потому что во все остальные моменты мне слишком холодно, я люблю мерзнуть, чтобы уравнять, оттого что так холодно, вылизать череп, выжрать сердце, я всего лишь хочу объяснить что wearing others' shoes это единственный доступный мне механизм обогащения в безучастии, и спустя много лет этой практики беспредельно пугает невозможность оказаться на чужом месте по причине невозможности это место определить, а получаются такие глупости всякий раз, что лучше бы мне не говорить вообще ничего кроме того что meine Ehre heisst Treue