И тогда я подумал: «Вернемся в степь — отрублю ему голову». Твоя пуля опередила мой меч. Не на мне кровь брата — на тебе!

Бояркан зарычал. Повел вокруг мутными глазами. Молодые родственники стали выходить из юрты.

— Дам ясак за два года! — неприязненно скривил губы. — Сделаешь острог на моем берегу Мурэн — буду давать каждый год. Царь будет доволен. А подарков не дам ни тебе, ни ему, пока не установите мир и порядок.

Иван хмыкнул, тряхнул захмелевшей головой. Опять Бояркан давал сколько вздумается и вел себя независимо, не как добропорядочный подданный русского царя. Сын боярский вскинул сузившиеся глаза, сухо рассмеялся, снял шебалташ и бросил его на тучные колени Бояркана.

Мгновение и он, и князец молча смотрели на потертое золото. Тот и другой сравнивали друг друга с чеканным изображением на пряжке и находили, что теперь они мало похожи на них. Личины, абгалдай, уже не завораживали. Люди старели и умнели, золото оставалось прежним.

— Поноси-ка теперь ты, ахай! — скривил губы Похабов. Глаза его прояснились, будто он смахнул с них шаманское чарование. В юрте было тихо. Все прислушивались к словам говоривших, ничего не понимая. Один только захмелевший шаман посмеивался и бросал плутоватые взгляды то на одного, то на другого.

Бояркан разглядывал шебалташ, как ненароком заползшую змею. Потом поднял на Ивана широко раскрытые глаза, нашарил за спиной соболью шкуру, вместе с ней перекинул шебалташ на колени сына боярского.

— Тебе дали духи, ты и носи! — прошипел резко и неприязненно.

Братский острог встретил приказчика приветливо и сдержанно. Здесь отгуляли Маслену и постились Великим постом. К прибывшим вышел десятский Фома с саблей на боку. Савина весело топталась возле приказной половины, нетерпеливо поджидала Ивана и не решалась, как молодая жена, выбежать навстречу.

Десятский, пристально взглянув в глаза сыну боярскому, внутренне содрогнулся и скривился в натужной улыбке. Сдерживая ярость, Иван мирно спросил о делах острога, и, как ни старался скрыть истинные чувства, Кириллов бледнел, краснел, глаза его беспокойно бегали.

Веселка с Ивашкой, бывшие верные и расторопные казаки, приветливо махали с нагородней. Наконец и Савина ткнулась лицом в его кафтан, пропахший дымом костров, тихонько завыла.

— Ну ладно! Ладно! Живой! — стал отстраняться Иван. — До бани не подходила бы близко.

— Отмоем, отпарим! — беззаботно заворковала она, стягивая с него кафтан.

— Не обижали? — раскинул руки приказчик, позволяя себя раздеть.

— Я себя в обиду не дам! — рассмеялась она. — Не впервой. Всю жизнь отбиваюсь от озверевшего мужичья.

В отсутствие Похабова в острог вернулись посланные им иод Долгий порог казаки старого стрелецкого десятника Дружинки Андреева. Они не нашли там тунгусских кочевий. Но, разыскивая их, поднялись по Вихорки-ному притоку в Чуну и Уду, взяли там ясак с братских кыштымов, которые в прошлом шертовали красноярцам. Главное государево дело было сделано. Ясак за нынешний год был взят с прибылью.

Напарившись до изнеможения, Похабов намылил волосы и бороду квасной гущей. Агапка на полке все чему-то посмеивался. Его мокрая борода свилась сосулькой, редкие волосы облепили голову, но глаза по-юношески блестели, а сам он, как молодой, радовался возвращению, квасу, который будет после бани, хлебу, выпеченному женскими руками.

Глядя на него, Иван с завистью прятал свою кручину. Не выдержав, зловредно проворчал:

— На этот раз не поблудишь в пост, кобель старый! Обе девки у меня живут. У второй уже брюхо нос подпирает!

— В другой раз как-нибудь! — беспечально похохатывал Агапка. — Поди, Бог простит калеку!

За столом под образами Иван был даже весел. Пелагию, которую прежде не желал замечать, и ту одарил взглядом. Он рассказал о встречах с крас-ноярами и балаганцами, утаив, что узнал о ясаке с Чавдока. За разговорами засиделся допоздна.

Савина заждалась его в натопленной приказной избе, зевала и боролась со сном. Потрескивала лучина над ушатом с водой. В кутном углу посапывали ясырки. Время от времени сонно попискивал и утихал младенец. Наконец Иван возлег рядом с Савиной. Пушистые, промытые волосы рассыпались по подушке.

— Что, красив?

— Тот же! Глаза только.

— Что глаза? — спросил шепотом.

— Дурные. Горят, будто вот-вот пальнут картечью.

Иван хмыкнул в бороду, опять отмолчался. Сыск он решил провести утром. В надежде, что бывшие любимцы покаются, дал им намек на слухи про окинский ясак.

Как ни холоден был февраль, на Прошкин день пахнуло весной. Похабов велел Савине с Пелагией печь пироги, а ясыркам помогать им. После соборной молитвы мужчины сели за общий стол. По обычаю дня Иван стал ломать хлеб и раздавать его подначальным людям. И когда все умеренно подкрепились едой и питьем, сказал с печалью в голосе: