— Здорово живешь, дед! — вскрикнул с принужденным весельем в голосе и жестко блеснул глазами.

— Слава богу! — отчужденно ответил сын боярский и спросил: — А ты чей будешь? Не встречались, а лицо вроде знакомое.

— Бунаков я, Кирюха! Красноярский пятидесятник.

— Вон кто! — степенно повел глазами Иван. — Не Петра ли томского сын?

— Брата его, Ильи!

— Знаю вашу породу! — повеселел Похабов. — Сказывали, отец в опале после томского бунта?

— Ничего, отбрехался! — беспечально ответил молодой пятидесятник, снисходительно усмехнулся, поджидая, когда старик наговорится о пустяках. Глаза его сузились, блеснули злей и пронзительней.

— А кто на другом берегу острог ставит? — спросил резко.

— Наши, енисейцы, и ставят по указу воеводы, — прищурился Похабов и съязвил: — У вас, говорят, острожины в три сажени, а у нас, — кивнул на свой тын, — заплот. Оттого, наверное, вы на Оке наших ясачных грабите?

— Отчего ваших-то? — вскрикнул пятидесятник. — Наши, с Уды, изменили и бежали на Оку. Я с братаном Андрейкой гнался за ними. А ваши, Братского острога годовалыцики, давай по нам палить сдуру!

— Это плохо, когда в своих стреляют! — согласился Похабов.

— Значит, енисейцы? — скрипнул зубами пятидесятник. — Ну, с Богом! Будь здоров, дед!

Молодой Бунаков помог загребным столкнуть с отмели нос струга. Опираясь на плечи гребцов, пробрался на корму. Тяжелый струг кормой вперед поплыл к Ангаре. Второй сплыл за ним. На устье Осы они развернулись к другому берегу.

Долго глядел Иван Похабов, как удаляются суда, думал о своем, пока не окликнула Савина. Вроде бы ничего плохого не сказал молодой Бунаков, племянник старого приятеля, а на душе было смутно, всякая нелепица лезла в голову.

В сумерках с другого берега донеслись звуки стрельбы и ответный залп. Чуткое ухо воина уловило отзвуки боя. Не спалось Похабову. Всю короткую светлую ночь просидел он на нагороднях. После этого день промучился и другой. На третий показалась на реке легкая лодчонка, шитая из бересты. Стволы ружей торчали к носу и к корме. Двое в нательных рубахах, без шапок гребли изо всех сил, стараясь пристать к берегу выше устья Осы.

Казаки были свои, енисейские. Вскоре Дмитрий Фирсов с товарищем вышли на берег, облегченно перекрестились и замахали руками. Весь гнус, дремавший жарким полуднем в тенистых местах, с остервенением бросился на разгоряченных, потных людей.

— Что как с медвежьих лап? — полюбопытствовал ждавший их сын боярский. — Краснояры побили?

— Было! — отмахнулся Дмитрий, мотая головой и притопывая ногами. — Нападали. Попугали-постреляли. Ругались, как водится. У нас никого не ранили и у них — слава богу!

Фирсов опять мотнул головой, отбиваясь от мошки:

— Дядька Иван! А я ведь опять к тебе с просьбой! Пожил бы ты там? А мы бы зимовье разобрали, связали в плоты и переправили. На кой оно здесь? Все равно сожгут, не браты, так краснояры.

— Сожгут! — согласился Похабов. Спросил нетерпеливо: — Что краснояры-то?

— А подступили. Давай орать, чтобы острог нам не ставить! Кто-то сдуру пальнул. Ну и мы тоже. Отбились, прогнали их. Бунаков грозил в Тобольский город и в Москву писать. Пусть пишет! Мало мы писали? Двадцать лет пишем. У меня наказная память от воеводы, а Бунаков похвалялся, что у них нынче воеводой князь! Пусть перепираются!

— Что стоим? Пошли в избу! — пригласил Похабов.

Молодые казаки похватали кафтаны, мушкеты и прытко кинулись к зимовью, их рубахи были облеплены гнусом.

В избе с малым оконцем было сухо и сумеречно. Блуждая по темным углам, под кровлей ненавязчиво гудели комары. Очаг был разложен посреди двора. Дымок наносило в избу через окно.

Казаки побросали в сиротский угол ружья и кафтаны, сели на лавку. С парящим котлом в руке вошла Савина. Черноглазые ясырки из-за печки украдкой поглядывали на молодых казаков, тихо и смешливо переговаривались.

— Лесу мало! — обстоятельней заговорил Фирсов. — Каждое дерево, пока свалишь, обтешешь — день прошел. Вот и подумал: «Спрошу-ка дядьку, если не разгневается, так мы его зимовье разберем, переплавим и там поставим».

— На что гневаться? — проворчал Похабов. — Мало ли приходилось топором махать?

— Спасибо на добром слове! Ты уж тогда сплыви со всеми животами к новому острожку да поживи там, покарауль. А мы скопом все разберем и перетаскаем.

Молодой пятидесятник начал строительство нового Балаганского острога не с бани, не с избы, как обычно, а с проездной башни. Подгребая с другого берега, струг Похабова подошел к невысокому яру, над которым возвышалось новое строение. Мимо этих мест, между устьями притоков Уньги и Белой, он проходил не раз. Здесь были остатки старого промышленного зимовья, неизвестно кем и когда поставленного.