— Кабы все это войной с балаганцами не обернулось!

— Я ж за них и воевал! — слезно воскликнул Фирсов. И поправился: — Сил не было терпеть.

— Еще с хрипуновских времен, лет уж двадцать, больше, наши с крас-ноярами жаловались друг на друга в Москву. А ты, выходит, разом все решил. Удалец-молодец! Отец твой был осторожней. Уж и не знаю, чем это обернется, как аукнется, — добавил, мягче взглянув на молодого приказчика.

Положившись на Господа, они оставили до поры этот разговор. Дмитрий Фирсов сдал острог и поплыл на приказ в Нижний Братский.

Осень вызолотила береговой кустарник и степь. Октябрьские ветра оборвали иссохший лист. Намерзли забереги. Над черной рекой закурился туман. Иван Похабов в Балаганском острожке по утрам оглядывал Ангару. Вместо сала и льда, которых ждал со дня на день, увидел на другом берегу едва приметное мельтешение. Сначала он принял его за братские стада, погоняемые всадниками. Окликнул из избы старого ленивого казака. Тот неохотно поднялся на башню, долго вглядывался в даль.

— Воинские люди! — прошамкал, дожевывая утренний хлеб и стряхивая крошки с бороды. — Далеко-то я хорошо вижу. Это под носом все стало расплываться.

Вскоре и сам Похабов разглядел, что на берег высыпало с полсотни братских всадников с луками и колчанами за спинами. Заметались у воды растревоженным ульем.

— Будто нас зовут?! — пристальней всматривался за реку. Бормотал в бороду: — И чего им надо? Краснояры ушли, зимовье на Осиновом срыли. Если икирежи или балаганцы с Курбаткой поссорились, то мы им не подмога. — Помолчав, буркнул: — Понадобится, у порогов переправятся. Я в эту пору струг посылать не буду.

На святых бессребреников и чудотворцев Кузьму и Демьяна Ангара встала, покрывшись белым неровным льдом. Кроме караулов и заготовки дров, никаких дел по острогу не было. От безделья годовалыцики стали ссориться между собой и с казаками Федьки Говорина.

Иван с Савиной жили отдельно, в приказной избе. Савина готовила еду на всех, долгими вечерами пела вполголоса или слушала, как гудит ветер. После

Михайлова дня казачий голова стал принуждать годовалыциков молиться по утрам и вечерам. Старый стрелец осерчал и пригрозил:

— Вот уйду в монастырь или в скит, там и буду отмаливать грехи по уставу!

Людей, с которыми воевал на Селенге, казачий голова стал беспрестанно гонять по застывшим притокам за дровами. Вскоре в острожке выросла поленница вровень с тыном, а казаки стали роптать, что дров хватит на всю зиму. Ни работать, ни молиться подолгу они не хотели. Федька Говорин расповадился матерно орать, что наработался летом, а в зиму желает отсыпаться, нести караулы и ходить за ясаком. Но посылать людей по улусам и стойбищам было рано.

На другой день в полдень вздорный казак, стоя в карауле, пронзительно засвистел, призывая Похабова. Казачий голова накинул кафтан, влез на проездную башню, взглянул, куда указывал казак. Вдоль берега по льду тянулась цепочка каравана из полутора десятков нарт.

— Кто бы мог быть? Для промышленных не время! — озадаченно пробормотал Похабов. — Митька, что ли, рожь послал?! — в сомнении шевельнул бровями. — Где столько людей набрал, однако?

— Весь енисейский гарнизон! — ругнулся Федька, все еще злой на Ивана за понуждение к молитвам. — Разве смена Бекетову?

— За Байкал, не к нам! — поддержал караульного казачий голова. Он стал пристальней вглядываться в идущих. С недоумением затоптался на месте, узнав Сувора с Горбуном, потом Первуху со Вторкой, других пашенных и служилых Братского острога. — Ничего не пойму! — тихо выругался.

Неторопливо и рассеянно он спустился с башни, вошел в избу, обмотался кушаком, опоясался саблей. Подумав, сунул за кушак заряженный пистоль.

Караван приближался. Налегке и сбоку от тянувших нарты людей шагал Арефа Фирсов. Балаганские казаки кинулись навстречу прибывшим. Те оживленно заговорили с ними. Арефа, не останавливаясь, побежал к Ивану Похабову, ждавшему гостей у ворот острожка. Лицо молодого казака было перекошено. Он непочтительно подтолкнул старого казака в ворота и стал запирать их, закладывая брусом.

— Чего там? — спросил Федька, свесившись со смотрового помоста башни.

— Братские пашенные и казаки! — запыхавшись, крикнул Арефа караульному и недоумевающему голове. — Взбунтовались, захватили оружие, бегут в Дауры!

— Вот так молодцы-удальцы! — весело хохотнул Федька Говорин и призывно замахал руками.

Тут только старый Похабов пришел в себя, закряхтел, зарычал, взбежал на башню, бросил к ногам Арефы мушкет караульного казака, сам скатился вниз. Из зелейного погребка выволок две крепостные пищали: одну в два пуда весом, другую в полтора, вынес кожаный мешок с порохом, бросил его Арефе. Вдвоем они затащили ружья и порох в приказную избу.

Федька поглядывал сверху то на Похабова, то на подходивших казаков и пашенных. Из другой избы вышел хмурый и заспанный старый стрелец. Удивленно уставился на Ивана и Арефу.

— Чего это вы? — спросил позевывая.

— В Дауры все бегут! — запальчиво вскрикнул Арефа.

Старик просиял посеченным лицом и весело вскрикнул:

— Вот так молодцы!

— И ты побежишь за ними, дурак старый? — Иван метнул на товарища злобный взгляд.

Стрелец ничего не ответил, громко окликнул Федьку, спрашивая, что там за тыном.