Эти слова вызвали сильное волнение среди девочек, вскочивших со своих мест. Китти задрожала с головы до ног; каким-то удивительным усилием воли она овладела собой и встала со стула. Гордым, благородным движением закинув голову, Китти подошла к Елизавете.

– Благодарю тебя, Елизавета, – сказала она и подошла к Клотильде.

– Благодарю тебя, – повторила она.

Наконец она взяла за руку мисс Хонебен и проговорила:

– Благодарю вас от всего сердца.

– Отбросим теперь всякую важность, – сказала Маргарита Лэнгтон. – Сядем поудобнее и обсудим все. Одно из двух, Китти: или ты написала письмо, или не писала его. Это ясно, не правда ли?

– Да, ясно, – ответила Китти.

– Ты утверждаешь, что не писала письма?

– Да, и я говорю правду.

– Тогда кто-то другой написал его, – сказала Маргарита Лэнгтон.

– Вот это-то я и хочу узнать, – заметила Клотильда.

– Но во всей школе не найдется никого, кто мог бы написать письмо чужим почерком, – высказала важную мысль Томасина.

– Конечно, не найдется, – включилась в разговор маленькая леди Мария. – Подражать чужому почерку очень трудно. Я помню, дома мы раз играли так, что каждый из нас старался писать почерком другого; если бы видели, что из этого вышло! Мы так смеялись. А написать длинное письмо… Я думаю, что невозможно было бы написать длинное письмо почерком, похожим на твой, Китти.

– Это самая таинственная вещь на свете, – сказала Томасина.

– Особенно странным мне кажется то, что твой двоюродный брат Джек прислал телеграмму, – призналась Маргарита. – Ты не думаешь, что он должен был бы, написав об этом, прислать назад твое письмо? Нам бы очень помогло, если бы у нас в руках было это письмо.

– Да, я тоже не подумала об этом, – сказала Елизавета. – Какая чудесная мысль, Маргарита!

– Можно было бы сейчас телеграфировать ему, – подсказала Маргарита.

Но бледное личико Китти побледнело еще больше.

– Но этого нельзя делать, – произнесла она. – Вы совсем не знаете моего папу. Если он узнает, что меня в чем-то обвиняют, то не оставит меня в школе и на час. Я готова скорее вынести незаслуженное наказание, чем так взволновать папу.

– Но телеграмму можно послать прямо твоему двоюродному брату.

– Папа узнает.

– Если ты невиновна, то должна послать за письмом, – сказала Томасина.

В голосе ее прозвучала неприятная нота, от которой Китти даже вздрогнула.

Многое из того, что произошло, было мучительно для Китти: тяжелый разговор с фрейлинами и статс-дамами, их предположения, намек Томасины Осборн на то, что Китти совершила проступок, настойчивость Маргариты Лэнгтон, желавшей, чтобы Джек переслал полученное письмо. От всего этого у бедной девочки разболелась голова, и она еле сознавала, что делала и отвечала. Наконец фрейлины и статс-дамы окружили свою несчастную, опозоренную королеву.

Взгляд Китти был таким трогательным, он мог бы смягчить самое жестокое сердце.

– Я хочу попросить только одного, – сказала она.

– Чего, дорогая? – спросила Клотильда.

В это время Клотильда была большим утешением для Китти. В ней было что-то сильное, американское; она была так самостоятельна и, по-видимому, так привязалась к Китти, что и девочка становилась сильнее в ее присутствии.

– Что ты хочешь сказать, Китти О’Донован? – переспросила Клотильда. – Говори, что бы это ни было! По твоему лицу я догадываюсь, что ты хочешь сказать что-то смелое. И я буду только еще больше уважать тебя за это.

– Это не смелость, а слабость, Кло, – произнесла бедная Китти. – Я устала, смертельно устала, так что не знаю, что делаю; мне страшно хочется пойти в комнату дорогой Елизаветы, лечь на ее софу и уснуть. Ты сделаешь для меня, что надо. Все это ужасно, но я ничего больше не могу сказать. Если бы со мной разговаривали до второго пришествия, я повторяла бы одно и то же: «Я никогда, никогда не писала этого письма». Вот все, что я могу сказать.

Клотильда посмотрела на девочек.

– Анжелика, ты ничего больше не хочешь сказать королеве мая?

– Нет, ничего, – ответила Анжелика. – Мне кажется, что ее можно только пожалеть, и мне очень, очень жаль ее.

– А ты, Томасина, добавишь что-то? – продолжала Клотильда.

– Считаю, что она немного упряма. Глупо настаивать на своей невиновности, когда знаешь, что будет доказано противное.

– А ты, леди Мария? – сказала Клотильда, отворачиваясь с презрительным жестом от Томасины.

– Я? Я желаю верить всем сердцем, всей душой, что Китти не виновата, – сказала леди Мария.