Надежда не успевала принимать подарки для раненых и давать ручку для поцелуев встречавшим и все время напряженно ждала разноса начальника поезда принцем Ольденбургским, но принц любезно беседовал с ранеными офицерами, удостаивал чести спрашивать о том о сем нижних чинов и покручивал свои тонкие, подкрашенные усики, что означало: принц был весьма доволен медицинской службой и даже сказал начальнику поезда, выслушав его рапорт:

— Благодарю вас, подполковник, за надлежащее рвение и ревностную службу престолу и отечеству. Я буду представлять к награждению вас и медицинский персонал вверенного вам поезда августейшего имени цесаревича долженствующей наградой.

Начальник поезда поблагодарил принца за такие слова, а на Надежду бросил такой взгляд, что она ясно поняла, что он хотел сказать: «Пронесло! Невероятно!»

…В Царском Селе встречали более скромно: на перроне была Вырубова, были сестры и санитары Серафимовского лазарета, был принц Ольденбургский, прикативший на автомобиле за несколько минут до прихода поезда, да еще несколько человек военных, в том числе — начальник госпиталя императрицы, полковник, два генерала и представитель Сухомлинова, военного министра.

Был оркестр, было несколько букетиков цветов, которые Вырубова вручила солдатам и офицерам, и сразу же началась выгрузка раненых и перенос их на подводы и автомобили, что стояли наготове.

Надежда успела лишь поздороваться со своей патронессой, а начальник поезда не успел и отрапортовать как следует, а тотчас же принялся распоряжаться санитарами, но потом вдруг спохватился и спросил у Вырубовой:

— Кого куда направлять, Анна Александровна? Всех — в ваш лазарет?

— Половину — в лазарет их высочеств, вторую — в наш, — ответила Вырубова.

— Слушаюсь, — устало произнес начальник поезда и посеменил к санитарам, что выносили из вагонов раненых.

Вырубова подозвала к себе Надежду, ласково пригладила рукой ее передник, расправила красный крест на нем и спросила:

— Все хорошо, Наденька?

— Все хорошо, Анна Александровна, — ответила Надежда.

— Ну и умница… А кто это там стоит с белой повязкой через плечо? — спросила она и почему-то зарделась малиново-яркой краской.

Надежда бросила взгляд в сторону своего вагона и увидела Бугрова, смиренно стоявшего в одиночестве и, видимо, поджидавшего ее.

— Штабс-капитан Бугров. Ранен в правую руку разрывной пулей.

— Опасно? — спросила Вырубова.

— Опасно, — подтвердила Надежда, а в уме сказала: «Господи, что ей-то еще нужно? Ведь все есть» — и, подозвав Бугрова, представила: — Штабс-капитан Бугров, я хочу представить вас нашей высокочтимой патронессе, Анне Александровне Вырубовой.

Бугров галантно поклонился и стукнул каблуками сапог, будто перед ним был генерал, и по-деловому спросил:

— Вы позволите, Анна Александровна, быть зачисленным на лечение в вашем Серафимовском лазарете?

Вырубова лукаво посмотрела на него и ответила:

— А об этом вам следует попросить мою старшую сестру, штабс-капитан.

— Вы соблаговолите принять меня под свою опеку, Надежда Сергеевна? — спросил Бугров у Надежды.

Надежде показалось, что он сказал это иронически, и она ответила:

— Если вам будет угодно… — и ушла к вагонам.

Вырубова игриво погрозила Бугрову маленьким указательным пальцем и назидательно сказала:

— Только одно условие, штабс-капитан: у нас порядки строгие, так что не вздумайте ухаживать за хорошенькими сестрами. И не устраивайте дуэлей, об этом я прошу вас.

Бугров потемнел. Намек был довольно прозрачный. Но ведь не он, Бугров, вызывал Кулябко, а его вызвали? К тому же он стрелял в воздух, о чем, правда, сейчас сожалел, после того, что ему сообщил генерал Адариди: Кулябко, конечно, ищет в нем, Бугрове, крамолу. Но какое отношение все это имеет к Вырубовой — было непонятно.

Вот почему Бугров ответил:

— Постараюсь быть выше всяких похвал.

…И начались обычные лазаретные хлопоты: размещение раненых по палатам, перевязки, обход, срочные операции, и Надежда не заметила, как пролетел день.

В палатах была стерильная чистота, было много цветов на тумбочках возле кроватей, на подоконниках, в кадках по углам, на полу были ковровые дорожки, на отдельном столике, в стороне, лежали журналы, на обложке которых Кузьма Крючков нанизывал на пику одиннадцатого немца.

В каждой палате — портрет царя в солдатской форме.

Все было ослепительно бело, и сами раненые после бани были во всем белом, и посветлели, и как бы приготовились к чему-то торжественному, но торжественного не было, а были перевитые бинтами, с обескровленными лицами люди, были стоны, и тихий скрежет зубовный, и бредовые вскрики тяжело раненных.