— Скажи, братец, а что бы ты сделал, если бы налетел германский цеппелин?

— Скомандовал бы, ваше превосходительство: «Шапки долой! На молитву!»

Артамонов был в восторге.

— Похвально, голубчик, весьма похвально.

Сольдау был взят вчера так, как и сказал Крымов, после бомбардирования, хотя в этом не было нужды, и вот сегодня Крымов приехал на правый фланг армии, к командиру шестого корпуса Благовещенскому, с такой же задачей: подтолкнуть к вступлению в Ортельсбург, который также охранялся ландверными частями, а не армейскими, обученными, и вышколенными, и вооруженными всеми видами оружия. Удастся ли понудить Благовещенского действовать без промедления, пока противник не укрепил город свежими частями?

Александр был уверен, что удастся, хотя знал от Крымова же: командир шестого корпуса — канцелярист, любитель писать бумаги и прятаться за них, слишком беспечный и перекрестится лишь тогда, когда гром грянет, ибо привык сидеть в канцеляриях и писать бумаги начальникам дивизий, как писал в русско-японскую кампанию проездные бумаги для офицеров.

Сейчас Крымов так и сказал Александру, когда узнал, что командующий армией Самсонов указывает Благовещенскому на задержку в атаке и взятии Ортельсбурга, как сказано в общей директиве штаба.

— Поезжайте, вручите ему приказ, но не верьте ему; он ничего сегодня не сделает, а будет перекладывать свои бумажки слева направо, пока я не сделаю ему допинг, нахлобучку. И будьте осторожны: вокруг Ортельсбурга бродят отдельные кавалерийские части противника. В случае чего — не ввязывайтесь в бой. Нашему брату — офицерам связи — этого делать не следует. А вы, кроме того, нравитесь мне. Получу корпус, возьму вас начальником по артиллерийской части. Да, Благовещенского ищите верстах в трех от Ортельсбурга. Я еду в четвертую дивизию Комарова, а потом — в шестнадцатую Рихтера. Поручика Листова я послал к Толпыго, в четвертую кавдивизию.

И покинул Александра, как и появился: вдруг, не простившись даже, но назначил сопровождающего и что-то пошептал ему.

Сопровождающим был пожилой казак Трофимыч из сотни подъесаула Новосильцева, охранявшего шоссе, ведшее в Ортельсбург.

Александр ехал с ним некоторое время молча, настороженно посматривая по сторонам в надеждё встретить своих, но никого не было видно. И спросил:

— Трофимыч, вы, надеюсь, не забыли, как держать шашку? Я спрашиваю на всякий случай, ибо мы едем по чужой земле, по лесистой местности.

Трофимыч, не торопясь, ответил:

— Известное дело, ваше скородь, служба.

Искать штаб Благовещенского оказалось не таким простым делом: Александр уже дважды спрашивал у встречных кавалеристов, но никто ему не мог указать местонахождения командира корпуса, как будто это был секрет строжайший.

И Александр был тем более осторожным и все время посматривал по сторонам, но по сторонам решительно ничего особенного не было, а были лес, поляны, опять лес, потом возвышенности, и дым, дым стоял всюду от горевших зданий города.

А Трофимыч ехал себе и ехал на своем золотом дончаке и будто ничем не интересовался, а между тем глаза у него были острые и все видели, что следовало видеть, когда едешь по еще вчера бывшей территории противника, и были начеку.

— А немецкий язык не одолели, Трофимыч? — расспрашивал Александр, лишь бы занять время.

— Я-то? — искренне удивился Трофимыч. — А на кой он мне ляд нужон? Мое дело — служба, коня в исправности содержать да приказы начальства исполнять в точности.

Некоторое время опять ехали молча по мелколесью и неожиданно оказались перед довольно большой поляной.

Александр остановил коня, посмотрел на компас и озабоченно сказал:

— Трофимыч, а нам надо взять правее, иначе мы ненароком приедем к противнику, и придется поворачивать коней назад.

Трофимыч с полным пренебрежением ответил:

— Ну уж, ваше благородие, и такое скажете, извиняйте. С какой это стати я буду повертывать назад? Силенка, бог дал, еще держится в теле, так что не извольте сомневаться. Хоша харчишки, сказать по правде, стали не того, до сухарей дело доходило, извиняйте, если не по уставу выходит. Но опять же служба такая: есть харчишки чи нет, а супостата и нехристя, какой зарится на нашу землицу-матушку, след крушить под корень.

И, свернув в сторону, они пустили коней легкой рысью. И тут Александр заметил впереди: на дороге, у обочины овсяного поля, стоял на коленях человек, опершись одной рукой о землю, а другой что-то державший у груди, а рядом с ним лежали еще двое.

Александр подъехал ближе и увидел: стоявший на коленях держал одной рукой торчавший из груди конец пики и, опершись другой рукой о землю, смотрел безумно выкаченными серыми глазами куда-то в даль неба, на горизонт, будто там был убийца.

Недалеко от него в лужах крови лежали еще двое, мертвых. Никаких вещей возле них не было.