Но все пошло не так, как задумывал Головлев. Вместо того чтобы безмолвно отдать то, что от нее требовали, добыча по имени Лиза Чиркова начала кричать и сопротивляться. Сеня всегда носил с собой нож, однако использовал его тогда в первый раз. Одного удара хватило, чтобы девушка скончалась на месте.

Забрав с собой деньги и украшения, Сеня сбежал и залег на дно, однако предварительно сбыл награбленное. Одни только бриллиантовые сережки потянули на круглую сумму, что уж говорить о кольцах, которыми баловал Лизу состоятельный отец.

Через сбыт краденого на Семена-то и вышли. Он не знал, кем была его жертва. Отец Лизы поднял на ноги всю милицию и прокуратуру, после чего поимка Головлева была только вопросом времени. Он не отпирался, признал свою вину, и в итоге суд вынес приговор – шесть лет лишения свободы. Денег, вырученных им за продажу вещей убитой, так и не нашли, как и пары украшений. Следователь пытался привязать к этому делу и друга Сени, Кручинина, но у Кирилла оказалось алиби – в тот вечер он уезжал к родителям.

Это было в тысяча девятьсот девяносто четвертом году.

А в две тысячи первом Головлев был признан пропавшим без вести. Виктория Венесборг утверждала, что он убит ее мужем, но не могла назвать ни одной причины, зачем Кириллу Кручинину понадобилось убивать приятеля.

Лодку Бабкина подхватило течением и мигом вынесло на стремнину, где поток закрутил ее, намереваясь пронести мимо островка, растекшегося точно посреди реки зеленой каплей с желтыми краями. Ожесточенно работая веслами, Сергей поминал на чем свет стоит и Викторию Венесборг, пришедшую к ним с какой-то мутной историей, и Илюшина, согласившегося на расследование. Бабкин добавил было про себя «заведомо провальное», но, подумав, признал честно, что Виктория действительно могла оказаться права. «В конце концов, женская интуиция... Наблюдательность... Черт его знает, может, и в самом деле на островке уже восемь лет гниет труп грабителя-убийцы».

Именно этим объяснялось его нежелание заниматься делом Венесборг. Основным направлением их с Макаром работы был розыск пропавших людей, и хотя периодически по окончании расследования они находили не живого человека, а его бренные останки, это все-таки принципиально отличалось от задачи, сформулированной новой клиенткой: найти тело. Трупы искать Сергей не любил, несмотря на то, что за свою жизнь повидал их немало. А может быть, именно потому.

Лодка с шуршанием ударилась о берег, подмытый волнами, и из-под нее в воде разлетелись мальки. Выпрыгнув, Бабкин вытащил «Мурену» на песок и осмотрелся.

Противоположный берег был чист. Сергей разглядел свою машину, оставленную в тени старой ивы, и на секунду ему показалось, что неподалеку от нее в кустах кто-то есть, но ветер стих – и кусты перестали шевелиться.

На острове вслед за узкой полосой песка, на котором отпечатались лишь следы волн да его собственные, стеной шли ивы – старые, коряжистые, переплетенные друг с другом ветвями, словно сцепившие руки в готовности не пускать чужака в свои владения. А из-за них плотным частоколом вставали сосны, казавшиеся слишком высокими для такого маленького острова. Птицы не пели, и все, что слышал Сергей, – это мерный плеск быстрых речных волн и негромкое хлюпанье воды под днищем лодки.

«Что ж, пора на разведку».

Он сменил сапоги на удобные кроссовки и пошел вдоль враждебных ив, вглядываясь в переплетение ветвей. Сто метров спустя Сергея стало одолевать нехорошее предчувствие, что придется возвращаться за топориком и вырубать проход, потому что пробраться сквозь эти заросли не было никакой возможности, но тут он увидел узкую тропинку, уводившую с берега в глубь острова. То ли постарались рыбаки, приезжавшие сюда, то ли прокладывавший тропу воспользовался естественным расположением деревьев, но только по обеим ее сторонам ивы отступали, давая место высоким трубкам борщевика, растопырившего крупные пятерни белых соцветий.

Через борщевик Сергей пробрался без особых сложностей и вскоре очутился в лесу. Он ощущал себя человеком, преодолевшим кордон, тем более что за его спиной трава тут же сомкнулась, скрывая тропу. Теперь его окружали редкие золотистые сосны, кора которых переливалась на солнце, как рыбья чешуя.

Тропинка потерялась, растаяла в невысокой траве, и Бабкин пошел сначала вдоль изнанки ивового кордона, а затем резко свернул влево, потому что увидел то, что привлекло его внимание: глубокую яму – видимо, естественный провал, в два человеческих роста, – дно которой вспучилось черной землей, видной даже из-под травяного ковра. Сергей двинулся в обход и вскоре заметил еще одну такую же яму, чуть поменьше, через которую перекинулась упавшая сосна. Рыжие засохшие иголки засыпали склон.

Бабкин обошел лес. Весь он был перекорежен, словно его бомбили много лет назад и раны до сих пор не зажили. Дальняя его оконечность поднималась вверх под сильным углом, и Сергей вскарабкался на обрыв, чтобы быть вознагражденным видом синей Куреши, омывавшей заостренный остров с двух сторон.

На шалаш он наткнулся неожиданно, когда почти решил, что пора возвращаться. Самое удивительное заключалось для Сергея в том, что он уже проходил мимо этого места, но шалаша не заметил – видимо, отвлекся на вторую яму, находившуюся неподалеку. Здесь неведомо откуда выныривала тропинка, потерявшаяся на входе в лес, и приводила к раздвоенной сосне с толстым стволом, в развилке которой уместилась подушка из иголок, мелких веточек и птичьих перьев. А сразу за сосной стоял шалаш.