4 глава

Мы не видели отступающих войск. Ни одного нашего солдата. Их всех могли убить на подступе к городу, конечно. Или же наше правительство решило сдать Рачу без боя, сочтя потерю невеликой: большая часть населения была к тому времени уже эвакуирована. Остались лишь бедняки, старики, сумасшедшие и просто дураки, верящие в непобедимость нашей армии и незыблемое величие страны.

Той ночью было противоестественно тихо. Мы жались тесно друг к другу. Не раздеваясь, накрылись одеялом. Я лежала между мамой и Ранди, защищенная со всех сторон. Больше мы не ссорились, все наши недовольства друг другом остались в прошлом. Нам теперь было на кого направить нашу злость.

Проваливаясь в болезненный пьяный сон, мама перебирала волосы Ранди, гладила по голове меня.

– Дети... прекрасные дети. Вы главное любите друг друга, и тогда никто не посмеет вас тронуть, - шептала она.
– Я люблю вас. Так люблю, что вы просто не можете умереть. Если любовь не защищает, не спасает... то для чего она вообще нужна?

Не знаю насчёт спасения, но точно знаю, что любовь сводит с ума. Так случилось с Гвен Дуайт. А потом и с Ранди.

Мама заснула, её тёплое беспокойное дыхание щекотало мой затылок.

– Ранди...
– Ранди что-то знал. Его приоткрытые глаза как будто заглядывали в будущее. И я хотела поспорить с этим взглядом.
– Когда я завтра проснусь, я расскажу тебе, что видела странный сон. Что Свен ушёл на войну. Что отец уехал от нас, а мы остались дома. Что я видела сгоревших и замёрзших людей. И живых людей, похожих на мёртвых.
– Подушка под моим левым виском намокла.
– А ты мне скажешь... скажешь, что это просто сон. Договорились?

Я протянула ему ладонь, которую он просто сжал, прошептав:

– Когда-нибудь я обязательно тебе это скажу. Я буду повторять это снова и снова. Столько, сколько захочешь.

Но это случится, конечно, не завтра. Не через год и даже не через два.

Ранди по-прежнему смотрел в темноту, напоминая не взрослого, но первого в семье. Нашего нового главу. Бремя ответственности за самых дорогих женщин хмурило его брови и сжимало губы в скорбную линию. Похоже, он не спал той ночью, разрешая заснуть нам. Его упрямо открытые глаза разрешали.

Когда я проснулась, его не было рядом.

Рассветное забытьё вспорола автоматная очередь, сгоняя с меня сон, а маму с постели. Мне тут же стало холодно - так у меня начал проявляться страх. Бывало потом, жара - градусов сто, а я мёрзну. Чувства, которые могли закончиться летально, я пропускала не через одно только сердце, а через всё тело целиком.

Хотя поначалу этот внезапно возникающий и обрывающийся стрёкот обнадёжил меня.

– Мама, нас спасают?

– Нет... нет...

Растрепанная и страшно побледневшая, она стояла у окна, украдкой выглядывая на улицу. То, что отразилось на её лице, не было похоже на облегчение. Она увидела отнюдь не спасение.

В то будничное пасмурное утро в Рачу вошли солдаты Ирд-Ама, превратив его в самое худшее утро в моей жизни, а мою жизнь - в кошмар.

Воздушные атаки, артобстрелы - кажется, мы выдержали бы любое проявление жестокости со стороны орудия, сотворённого человеком. Но только не самого человека.

Пока этот Человек был далеко, война воспринималась нами как природный катаклизм. В произвольной траектории бомб и снарядов была какая-то непреднамеренность, бездумность. В конце концов, против них можно было найти средство.

Но против человеческой извращённой жестокости, неоправданной ярости и жестокого цинизма мы защиты придумать не смогли. В тот день мы признали безысходность нашего положения. Это был конец. Победитель ступил на завоёванную территорию, чтобы добить неугодное и присвоить ценное из того, что уцелело.

Когда я подобралась к окну, то увидела, людей в чёрной форме с автоматами. Они выгнали на мороз семью судьи Уиллера - образованнейшего и честнейшего человека в Раче. Их поставили в линию: мужа, жену их тринадцатилетнего сына и двух дочерей - десяти и восьми лет. Они вели себя очень достойно, не выдавая страх. Только дети жались друг к другу, от холода.

Автоматная очередь заглушила слабый мамин вскрик. Стреляли по лицам, намеренно уродуя до неузнаваемости. Потом подвешивали на фонарях вверх ногами, словно туши в мясной лавке.

Это видели мы с мамой, и это же видел Ранди. Когда он прибежал с улицы, в его чёрных растрёпанных волосах и на ресницах блестел растаявший снег. Зелёные глаза были быстрыми и яркими, как две молнии. Его всего трясло. Я впервые видела его настолько взволнованным. Едва держащимся на ногах от ужаса.

Его напугали отнюдь не осквернённые мёртвые, не сам акт убийства и не "чёрные" с автоматами, а наше скорое будущее. Смотря на меня, на маму, он видел нас с продырявленными лицами, подвешенными над землёй вниз головами.