– Пойдет, – согласился Лузгин.

Водки взяли «кристалловской», по бутылке бурбона и джина, три пузыря красного французского вина и флакон бесцветного ликера по имени «Самбука». Выпивку Максимов сложил в свой портфель, чтобы не брякала и не лезла в глаза посторонним, пакет же с едой нес Лузгин, переменяя руки, пока не дошли до метро «Охотный ряд» и не вклинились в часпиковский вагон, где Лузгин сумел протиснуться к нерабочей двери и утвердить пакет в углу, фиксируя его ни гой для пущей верности. Максимов свой портфель из рук не выпустил и качался по ходу движения, навалившись плечом на Лузгина и шепча ему в ухо историю предстоявшего мальчишника и основные его ритуальные особенности.

Как понял Лузгин, главным блюдом мальчишника назначался доклад одного из участников. Темы предлагались и голосовались заранее; нынче некто Владислав из «Коммерсанта-дейли» будет докладывать о структуре криминального бензинового бизнеса первопрестольной. «А как же насчет небесплатности?» – ехидно выспросил Лузгин, и Максимов ответил: «Все правильно – каждый, кто придет «на тему», платит рассказчику двести долларов с носа». «А если окажется, что платить будет не за что?» – не унимался Лузгин. Максимов же сказал: «У нас такого не бывает».

– Тогда я тоже заплачу, – сказал Лузгин. Он полагал, что Максимов его остановит как гостя, к тому же купленное им «горючее» стоило куда больше двух баксовых сотен, но Максимов только шевельнул бровями – мол, вполне разумно, почему бы нет.

На кухне у Максимова хозяйничала остроносая очкастая девица, тушила мясо в гранатовом соусе – Лузгин догадался по запаху, и насчет девицы тоже догадался, о чем и намекнул потом Максимову, и получил под зад коленом. Квартира была панельная, трехкомнатная – такие в Нижневартовске именовались «московскими» и были пределом мечтаний лет двадцать назад для любого нефтяника.

– Скромновато живешь, – подвел Лузгин итог обозреванию квартиры.

– Скоро переселимся, – уверенно сказал Максимов.

– Спасибо Кириенке: теперь доллар попрет, а рублевые цены отстанут. Думаю, к весне я эту хату на центр поменяю, и доплата в зеленых будет не больше тысяч десяти-пятнадцати, мы это потянем. Я уже присмотрел кое-что.

– И сколько будет стоить доллар?

– Да уж за двадцатник точно улетит. Так, старичок, разделимся: я режу, ты таскаешь...

Минут через пятнадцать раздался первый «блям» звонка, потянулись участники мероприятия: упомянутый ранее Владислав с чертежною тубой, одетый затрапезно, потом скромная пара в вечернем, бурный мужчина в годах, с порога начавший лупить по-французски, рыжая изломанная дама с хваткими омами – уж не она ли на спину борцовски? – кремлевским солнцем утомленный Лонгинов (слишком быстро узнал, не выявил положенного удивления); Леонтьев из «На самом деле» – тог не узнал, а ведь встречались на каком-то нефтяном конгрессе, Лузгин тогда прилетел снимать (на камеру, естественно, не с должности) министра топлива и энергетики Шафраника, и Леонтьев выказывал попечительскую близость к свежему министру. Последними заявились два ухоженных приятных джентльмена, один из которых представился коротко: «Панов», а второй весь расплылся в улыбке, и теперь уже Лузгин сделал вид, что знал и ожидал именно его, Геннадия Аркадьевича из бородато-юриной команды. Да, тесен мир, или так хорошо управляем?

За общий стол здесь не садились, каждый устраивался, где хотел, с посудою в руках и на коленях. Лонгинов сразу оккупировал в углу большое кресло, и Максимов поднес ему стакан с бурбоном и кубиком льда. Тарелками с закуской была уставлена вся комнатная мебель; Леонтьев совершал обход и шмыгал носом над едой. Геннадий Аркадьевич плеснул бурбона в два стакана и один предложил Лузгину.

– По моим сведениям, – произнес он поощряющим голосом, – господин Слесаренко был встречен сегодня... изрядно, м-м, изрядно... Поздравляю.

– Нашли себе новую куклу? – через плечо швырнул реплику Леонтьев.

– Ну все, размещаемся! – сказал Максимов, появляясь в дверях с тарелкой пышного салата, поозирался и приткнул ее на пианино меж двух аляпистых подсвечников. Стоявший рядышком Лузгин положил себе в тарелочку резаной зелени с вкрапленьями чего-то коричневого, квадратненького, подцепил из тарелочки вилкой, жевнул и с грохотом разгрыз слегка промайонезенный сухарь и решил, что дальше эту громкую гадость он кушать не будет.

Из кухни явилась девица и заняла последнее свободное сиденье. Леонтьев ругнулся и сел прямо на пол, спиной к буфету, поставив свой стакан на лохматый ковер, а Лузгин так и остался стоять, только сунул тарелку на ворох салфеток за дальним подсвечником. Владислав из «Коммерсанта» уже достал из тубы и цеплял на угол дверцы шкапа большую цветастую карту Москвы. Максимов, присевший на поручень кресла, занятого кухонной девицей, выдвинул свой стакан на всю длину руки и сказал:

– Поехали.

Все выпили, а дама с хваткими очами, сидевшая напротив нога на ногу, поддернула край юбочки к себе и опустила донышко бокала на заголившееся белое бедро.

Итак, господа, – произнес Владислав, стуча по карте ручкой вилки с барабанными звуком, – перед вами московский рынок нефтепродуктов. Самая крупная переделка сфер влияния с так называемой зачисткой произошла здесь четыре года назад, когда «солнцевские» ребята отстреляли почти три десятка авторитетов из разряда «диких» и «отмороженных», и на столичном рынке гэсээм наступил некий порядок. Москва была поделена на четыре зоны влияния, – черенок вилки описал на карте четыре овала, – а сами «солнцевские» к тому же стали играть роль третейских судей. Крупных убийств с той поры не случалось, если не считать ликвидацию гендиректора фирмы «АЗС-сервис» господина Журкина...