– Ладно, считайте пока, что победили… уели меня. Только не забывайте: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Вы верно рассчитали, у меня нет сейчас неопровержимых доказательств. Но я их еще найду!

– Где же?

– Не знаю пока, где. Но найду. Знаете что? я давал вам два дня на раздумье, дайте и вы мне.

С этими словами Евгений Базаров порывисто встал из-за стола и удалился.

– Желаю успехов! – с иронией произнес ему вслед Павел Петрович и, уже после его ухода, присовокупил вполголоса: – В этом безуспешном начинании…

Опасливо заглянувшая в комнату Фенечка нерешительно спросила: не нужно ли заново разогреть самовар?

Однако, ей никто не ответил.

Теперь уже для Базарова наступил черед не появляться к столу. Он сделался необычайно задумчив и мрачен, просиживая целые сутки над учебниками, вычерчивая на простой бумаге какие-то чертежи. Свои биологические опыты он совсем забросил, временами забывал покормить своих рассаженных по банкам зеленых питомцев, о чем они незамедлительно напоминали ему своим громким кваканьем, раздражая Евгения сильней прежнего. В разговоры с Аркадием, надеявшимся как-то расшевелить, отвлечь друга от тягостных дум, он почти не вступал, на его вопросы если и отвечал, то нехотя и чаще всего невпопад. Порою произносил будто в забытьи что-то непонятное, вроде: «ты мне орбиту с орбиталью не путай» или «а мы ее по перигелию, о перигелию!», а один раз проговорил, глядя за окно, на клумбу с «анютиными глазками»: «А обо что же тогда медведи зимою спинами трутся?» – да так и простоял перед окном без движения до самого вечера.

Примерно через две недели после описанных в предыдущей главе событий Аркадий, зайдя, как обычно, поутру в комнату к своему приятелю, не обнаружил его на привычном месте. Базарова нигде не было, только ветерок из неприкрытого окна лениво ворошил листы раскиданных по столу книг и тетрадок. Приблизившись, Аркадий с любопытством раскрыл одну из них на случайной странице, всей испещренной мелкими значками и рисунками, – и ничего не смог понять, кроме единственной размашистой надписи на полях: «Гарин – дурак! Надо было строить параболоид».

За этим разглядыванием и застал его Базаров.

Евгений ворвался в комнату подобно порыву свежего ветра, да он и выглядел заметно посвежевшим. С размаху хлопнул Аркадия по плечу, заголосил:

– Ты прав, брат! Засиделся я что-то. Ну да не беда! зато теперь можно сказать – с теорией покончено! Да здравствует практика!

Аркадий нашел такую перемену в поведении Базарова обнадеживающей, однако, позволил себе высказать опасение, которое не давало ему покоя все эти дни.

– Евгений! ты только, пожалуйста, не смейся, а лучше просто ответь, – осторожно начал он. – Скажи, ты что же, собираешься пойти против законов природы?

Аркадий почти обличительно указал на то место в тетрадке, где была нарисована некая штуковина, напоминающая треногу – вроде той, на которую художник имеет обыкновение устанавливать мольберт, только с пятью ногами и массивным навершием в форме цилиндра – а сам с непонятным трепетом в сердце ожидал положительного ответа.

– Отчего нет? – беззаботно рассмеялся Базаров. – Хоть бы и природы. Природа – не храм, а мастерская!

И, отобрав у Аркадия тетрадку, почти выбежал с нею вон из комнаты, оставив товарища наедине с его сердечным трепетом.

Под мастерскую Евгению был предоставлен сарайчик, пристроенный к птичному двору. В нем Николай Петрович, потворствуя новейшей моде, а в основном – от скуки, которая неизменно становится главным врагом любого горожанина, переехавшего жить в деревню, – некогда пытался разводить бойцовских петухов. Он даже выписал себе две пары их из *** и еще три – из самого ****, но затея сия не увенчалась успехом: петухи в первую же ночь передрались, и те, что проиграли в драке, не прожили и двух суток, а победитель – его легко было можно узнать по обеим уцелевшим глазницам – тоже издох через неделю, от все той же скуки или от одиночества – кто знает? С тех пор и до обнаружения Базаровым у себя изобретательских способностей пристройка пустовала.

В помощники Евгению отрядили Петра, слугу из вольных, камердинера Николая Петровича – отрядили без сожалений и без ущерба для хозяйства, поскольку пользы для оного он из себя никакой не представлял, а только важничал между слугами да, желая подчеркнуть свою близость к барину, беспрестанно курил трубку. Все в нем, и бирюзовая сережка в ухе, и напомаженные разноцветные волосы, словом, все изобличало предвозвестника грядущего – и слава богу, грядущего еще нескоро, – поколения россейских панков.

Однажды, приблизившись к сарайчику-мастерской, где теперь Базаров проводил все свое время, Аркадий стал невольным свидетелем одного примечательного разговора.

– Ты как сопло примотал, дурья твоя башка? – возмущенный голос Евгения разносился далеко окрест. – Где ты видал, чтоб так сопла привязывали?

В ответ помощник Евгения только преглупо хихикал, так, словно его кто-то изводил щекоткою.

– Ох, барин, ох, не могу! – умолял он. – Сопло-с! Ох…

– Из чего же нам строить ступени? – раздумчиво молвил Евгений.