Прикрыв ладонью из деликатности рот, незнакомец сказал:

— Такое со всяким может статься в неожиданном месте. Нам тоже случалось теряться, когда стесняет...

Дальнейшего не было слышно. Распахнулась настежь трактирная дверь. В неё прихлынуло с полдюжины путников, доставленных дилижансом. Путники скидывали пальто, плащи и фуражки, разбрасывали одежду по диванам, стульям и подзеркальникам, толкали с грохотом мебель, стучали каблуками сапог и кричали на разные голоса:

— Обедать! Живей! Проворней! Обедать!

Половые забегали, двери захлопали, зазвенела посуда, буфетчик метнулся к пузатым графинам и лёгким закускам, что-то грохотало на кухне, сделался ад.

Незнакомец как спросонья взглянул на часы и поспешно поднялся, сказав:

— Не печальтесь же, такое бывает, а нам давно пора отправляться домой. Мы благодарим вас за приятное общество. Прощайте.

Он тоже поднялся и протянул руку с особой учтивостью:

— До приятного свидания, прощайте и вы. — Он всё не выпускал этой крепкой руки и всё повторял: — Прощайте, прощайте, прощайте...

Незнакомец вновь оглянул его вспоминающим взглядом, раздумчиво постоял перед ним и вдруг вышел валкой, но твёрдой походкой отставного кавалериста и охотника травить зайцев по жнивью.

Он остался один. Нетерпение становилось сильнее. Скоро ли дадут лошадей?

Внезапно он громко крикнул пробегавшему мимо лакею:

— Эй, любезный!

В его голосе проявилась, должно быть, властная сила, и рыжий детина встал перед ним, как споткнулся.

Он приказал:

— Догони того господина, с которым я вместе обедал, и вели-ка ему воротиться.

Детину точно сдунуло ветром — такое славное действие производят на лакеев грубость и крик.

Он даже несколько испугался этой ретивости: шишек бы себе не набил, негодяй.

Ему не приходило на ум, по какой надобности вдруг повелел он воротить незнакомого человека, что он скажет ему, а незнакомец уже возвращался, выражая лицом и походкой недоумение.

Тогда он, застенчиво улыбаясь, негромко спросил:

— Прошу покорнейше простить, ежели доставил вам беспокойство, но желалось бы знать, с кем имел такое приятное удовольствие отобедать?

Незнакомец ответствовал дружелюбно, ничуть не чинясь:

— Имя наше Николай Фёдорович Андреев.

Он тоже представился:

— Гоголь.

Он ожидал изумлённого восхищения, которым давно докучали ему москвичи. Никогда, лишь пронеслась его юность, не жаждал он славы, уразумев, как порочна, случайна и преходяща она. В этот миг одна только слава была необходима ему.

Тут он вдруг спохватился, страшась отвращения, которое привык примечать в отношеньях к нему после «Выбранных мест».

Пронзительно взглянул он в лицо незнакомца, спеша уловить, какие чувства вызвало в том его гусиное имя, однако на лице незнакомца не отпечатлелось решительно ничего, и он прибавил настойчиво, прищурив холодеющие глаза, улыбаясь всё глупее, всё слаще:

— Слыхали о таком прозвище, любезнейший Николай Фёдорович?

Старательно нахмурив лоб, ещё старательней указательным пальцем почесав морщинистый угол правого глаза, незнакомец нерешительно ответил:

— Был тут у нас один Гоголь почтмейстером, так вы ему случайно не родственник?

Ну, решительно ничего подобного он не предвидел, ничего подобного не выдумал бы ни в одной из своих повестей, довольно богатых на разные выдумки, по правде сказать, и, в изумлении тараща глаза, виновато, чуть не искательно забормотал:

— Возможно... родство самое дальнее... не ведаю я... а прозывают меня Николаем Васильевичем...

Незнакомец приоткрыл рот, встопорщив усы, распахивая пошире глаза, однако, как прежде, в лице не промелькнуло ни тени догадки, и он всё сбивался, всё повторял, уже утягивая повинную голову в плечи:

— Видите ли, я Николай Васильевич... тот...

Вдруг незнакомец, вытягиваясь, закидывая круглую голову, окончательно вытаращив глаза, так что странно было смотреть, с необыкновенным одушевлением рявкнул, как на плацу:

— Николай Васильевич! Гоголь! Так это вы? Наш знаменитый? Честь и слава литературы?

Выпятил широкую грудь колесом и раскатил, словно вырвал из ножен палаш к атаке:

— Ур-р-ра!

Вздрогнув от неожиданности, он огляделся в испуге.

Шумливые путники усаживались за обеденный стол и, слава Богу, ничего не слыхали.