Шрифт:
Но Сергей думал о другом. Его не рассмешили, но и не обрадовали слова цыганки о том, что он, Есенин, жить будет долго-долго и даже конца не видно его жизни. Он много раз задумывался о сроке жизни, отпущенном ему, и, уж конечно, не чьё-то гаданье могло приоткрыть ему эту тайну.
Есенин чувствовал всем своим существом, что он здоров, силён, жизнелюбив. Но, прислушиваясь к себе, он иногда, правда очень редко, томился предчувствием раннего ухода из жизни. Почему появлялось это чувство обречённости, догадка о ранней смерти, он не знал.
— Отгадай, о чём я сейчас думаю, Анна? — спросил Есенин, следя за двумя голубями-сизарями, которые, покачивая взад-вперёд головками, пересекали впереди них аллею.
— Не знаю, Серёжа, — попыталась отшутиться Анна. — Я не таборная ворожея. И бабка моя не колдунья.
— Я иногда думаю о недолговечности поэтов. Может быть, они сгорают на огне своего трудного искусства? Помнишь, у Пушкина: «Высокой страсти не имея для звуков жизни не щадить...» Слова-то какие! «Высокая страсть». «Для звуков жизни не щадить»! А ведь Пушкин отличался исключительной точностью определения жизненных ощущений. Пушкин не дожил до сорока лет. А Лермонтова не стало в двадцатисемилетнем возрасте. Они прожили по полжизни, никак не более, хотя каждый сделал за этот срок по крайней мере за десятерых талантливейших!
— Оба они погибли на дуэли, — напомнила Анна, почувствовав почему-то холодок в сердце. Ей не нравилось направление есенинской мысли.
— Ты права, но не совсем. В стихах Лермонтова очень настойчив мотив раннего ухода из жизни. Он и без мартыновской пули наверняка умер бы молодым, А талантливый поэт Дмитрий Веневитинов? Он скончался двадцатидвухлетним. А Семён Надсон? Он прожил всего двадцать пять лет.
Есенин увлёк Анну на скамейку у могилы какого-то купца Поликарпова. Они сели, и Сергей продолжал говорить на эту невесёлую, тревожащую Анну тему:
— Верующим хорошо. Они убеждены, что земная жизнь — это только кратковременное испытание их духовных сил, а за гробом их ждёт счастливая участь: «Иде-же несть болезни, печали и воздыхания, но жизнь бесконечная...»
Но мы-то с тобой знаем, что это красивая ложь, самообман. И я со щемящей болью смотрю иногда на облака, на деревья, на цветы, как будто прощаюсь с ними. Не часто это, но бывает. Я не читал тебе одно стихотворение, оно прямо-таки выплеснулось из души. Слушай!
Край родной! Поля как святцы, Рощи в венчиках иконных. Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных, По меже на перемётке Резеда и риза кашки. И вызванивают в чётки Ивы, кроткие монашки. Курит облаком болото, Гарь в небесном коромысле. С тихой тайной для кого-то Затаил я в сердце мысли. Всё встречаю, всё приемлю, Рад и счастлив душу вынуть, Я пришёл на эту землю, Чтоб скорей её покинуть.Анна сидела, как воробышек в стужу. По щекам её текли слёзы, и она не в силах была остановить их.
Есенин, как показалось Анне, с горестным удивлением и каким-то восторгом медленно повторил последние строки:
Я пришёл на эту землю, Чтоб скорей её покинуть.Анна вынула из кармашка батистовый платок и торопливо смахнула слезинки:
— Ты, Серёжа, сам не знаешь, какой ты необыкновенный поэт. Я знаю, что этого нельзя тебе говорить, это вредно тебе слушать, но, прости меня, я не в силах смолчать. Давай думать, что всё будет хорошо и эта таборная пророчица верно предсказала тебе долгую-долгую жизнь. — И закончила своё суждение неожиданным для себя, несвойственным ей простодушным вопросом: — Ты меня хоть немножечко любишь?
— Анна!
Он бережно, с нескрываемой нежностью ладонями сжал её виски и впервые поцеловал в губы — крепким, долгим, блаженно-обессилившим её поцелуем.
Они молча пошли к кладбищенскому выходу, только теперь заметив, что похожее на обширную рощу кладбище окутывают синие сумерки и вот-вот в бездонных глубинах неба загорятся считающиеся вечными звёзды. А может быть, и звёзды, как человеческие жизни, не вечны и вселенная полна неразгаданных тайн угасания одних и вспыхивания других, новых звёзд?
— Ты переживёшь меня, Анна, — спокойно, без всякой рисовки, без патетики сказал Есенин. — Передай моим друзьям, чтобы они похоронили меня здесь, на Ваганьковском кладбище. Тут я впервые поцеловал самую чудесную на свете девушку.
— Серёжа, не говори так! — вырвалось у Анны. — Прошу тебя. Не омрачай мне этого счастливого вечера.
Он промолчал. Они вышли с кладбища и не сговариваясь направились к Есенину, на квартире которого Анна была всего несколько раз да и то мимолётно — то заносила книгу, то заходила, чтобы сразу же увести Сергея на прогулку.
На московских улицах было светлее, чем на кладбище.
Они ещё издали увидели, что их поджидает, сидя на лавочке у дома, Воскресенский. При их приближении он поднялся, поправил очки:
— Ну, симоны-гулиманы, лентяи преподобные, где вас черти носили? — Голос его звучал притворно сердито: — Битый час сижу на лавочке и чертей, что вас где-то носят, проклинаю.
— Где мы были, туда чертям вход воспрещён, — задорно отозвалась Анна. Глаза её сияли, на щеках розовел румянец, она выглядела счастливой.