Шрифт:
«Я — отец, — неслись гордые мысли. — У меня будет сын. Непременно сын! Первенец! Золотоволосый, с голубыми глазами. А как его назвать? Юрий! Конечно, Юрий! Юрий Сергеевич Есенин. Сын поэта. Надо заранее раздобыть колыбель. Все эти пелёнки, рубашонки, распашонки — это дело Анны. А колыбель раздобуду я. Вот ещё нужна колыбельная песня».
Он ускорил шаг, глядя на каждого встречного и, в сущности, не видя никого.
И вдруг лицом к лицу столкнулся с Николаем Сардановским. Какая удача!
Они обнялись, но Есенин вырвался из крепких рук и затормошил давнего друга:
— Выручи, Коляда! Только ты и можешь выручить! Ты же музыкален, как Рубинштейн и Направник, вместе взятые.
Сардановский смотрел на Сергея ошарашенно:
— Ничего не понимаю! Это какая-то головоломка!
— У тебя записная книжка и карандашик с собой? Впрочем, что я спрашиваю? Они всегда с тобой.
Сардановский повёл носом:
— А ну, дыхни!
— Думаешь, я пьян?
— Да нет, вижу — трезв. Тогда переведи с есенинского на русский язык и скажи вразумительно: что тебе от меня надо?
— Колыбельную песню!
Сардановский пожал плечами. Есенин потёр лоб тыльной стороной ладони и, с затруднением выбирая слова, объяснил:
— У меня скоро будет сын. Понимаешь? Юрий. Это для меня он Юрий. А для всех вас Юрий Сергеевич. Понимаешь? Так вот ему, маленькому Юрию Сергеевичу, до зарезу нужна колыбельная песня. Слова есть. А вот мелодии, музыки нет. Сочини, Коляда, музыку! Ну что тебе стоит? А не хочешь сочинять, подбери подходящую мелодийку, чтобы на неё легли слова. Вынимай свою записную книжечку!
Удивлённый Сардановский послушно вынул из кармана записную книжку и тоненький карандашик.
Есенин продиктовал сочинённый им недавно текст колыбельной песни:
Бай, бай, детка, Спи, спи крепко. Пошли гуси — вон, вон, Детка любит сон, сон... —Деловито добавил:
— А больше тебе слов и не надо. Одна и та же мелодия будет годна для всех остальных строф.
Едва успел Сардановский записать продиктованные слова, как Есенин молча бросился через дорогу. Сардановский увидел, как его друг нагнал на противоположном тротуаре грузина в шапочке рыжеватого каракуля, держащего в руках большой букет крупных белых цветов. Произошёл какой-то неслышимый Сардановскому разговор, скорее всего торг. Сергей заплатил и забрал букет.
Потом Есенин вернулся к Сардановскому, ликующе крикнул одно только слово:
— Магнолии! — и быстро зашагал, чуть ли не побежал, свернув в первый же переулок.
Дома Есенин вручил букет белых, похожих на фарфоровые магнолий Анне и с гордостью сообщил:
— Сейчас заказал мелодию колыбельной песни на мои слова для нашего малыша. Ты обязательно пой ему песенки с первых дней его жизни. Я не могу тебе выразить того блаженства, которое я испытал от материнских колыбельных песен. Даже дед мой на сон грядущий пел мне, и я до сих пор с волнением повторяю его нехитрые слова:
Нейдёт коза с орехами, Нейдёт коза с калёными...Когда это было? Пожалуй, в конце августа. А теперь за окном трещали декабрьские морозы, и Анну вот-вот надо будет отправлять в больницу, сроки подходят.
Когда Анна открыла глаза, то первое, что она увидела, была спина Сергея, склонившегося над столом. Ну конечно, он пишет и пишет, по-видимому, уже давно — вон под столом груда надорванных и смятых черновиков.
— Ты что же, Серёжа, всю ночь работал?
— С добрым утром, Анна. Послушай мои новые стихи.
— Читай, Серёжа. Я слушаю.
— Стихи называются «Узоры».
Девушка в светлице вышивает ткани, На канве в узорах копья и кресты, Девушка рисует мёртвых на поляне, На груди у мёртвых — красные цветы. Нежный шёлк выводит храброго героя, Тот герой отважный — принц её души. Он лежит сражённый в жаркой схватке боя, И в узорах крови смяты камыши. Кончены рисунки. Лампа догорает. Девушка склонилась. Помутился взор. Девушка тоскует. Девушка рыдает. За окошком полночь чертит свой узор. Траурные косы тучи разметали, В пряди тонких локон впуталась луна. В трепетном мерцанье, в белом покрывале Девушка, как призрак, Плачет у окна.Получив одобрение Анны, Сергей решил:
— Если военный цензор зарежет мою поэму «Галки», то я предложу в первый номер «Друга народа» «Узоры».
В семь часов утра Есенин пошёл в типографию Чернышёва-Кобелькова и, ссылаясь на семейные обстоятельства, уволился.
Редакция журнала «Друг народа» временно приютилась в помещении журнала «Доброе утро». Есенин стал работать секретарём. С тревогой и сомнениями была послана в набор рукопись есенинской поэмы «Галки».
— Бог не выдаст, свинья не съест, — невесело пошутил при этом Кошкаров-Заревой, имея в виду военного цензора.