Шрифт:
И с дробным стуком каблуков попятилась, увлекая своего кавалера.
Есенин точно так же, как Петька Лукин, небрежно притопывая, вышел в круг. Стало тихо, все ждали, что он ответит ей на этом своеобразном песенном поединке. Он пропел:
Девка, беленький платочек» У ворот со мной постой, Я скажу тебе словечко: Остаюся холостой.Приплясывая, отодвинулся на своё место. За ним — Наташка.
Дорогой ты мой Серёжа, На тебя была надёжа. А теперя, дорогой, Надёжи нету никакой.Есенин:
Ух ты, милая моя, Встреть во поле — иду я, Встреть во поле, на межи, Путь-дорожку укажи.Наташка:
Не по-божьи, милый, делашь, Не попустит тебя Бог, Не одну ты меня любишь, Иссушил за лето трёх.Есенин качнул головой в каком-то неясном удивлении: это был выговор. Он решил ответить ей шуткой:
Хорошо в лаптях ходить, Трудно обуваться, Хорошо девок любить, Трудно расставаться.Наташку как будто возмутил его ответ. Она прошлась по кругу чечёткой, стремительно, порывисто, и, не подходя к нему, издали бросила зло и даже, кажется, с презрением:
Дайте, дайте полотенце, Дайте вышитый конец, Будет миленький венчаться, С него свалится венец!И опять стало тихо, только всхлипывала гармонь. Ждали, что скажут в ответ на частушку. Есенину стало вдруг грустно. Не трогаясь с места, он скорее прочитал, чем пропел, — тихо, задумчиво, как бы про себя:
Иду полем — вижу горе, Пашет милая моя, Я сказал ей: «Бог на помощь», — И заплакала она...И тут же, не дожидаясь Наташкиной песни, прочитал:
Что ты — белая берёза, Ветру нет, а ты шумишь. Моё сердце ретивое, Горя нет, а ты болишь...Васька Кренделёв свёл мехи гармони, она последний раз выплеснула звук, похожий на стон, и замолкла, устало выдыхаясь. В костёр не подкладывали валежника, и он постепенно угасал. Ребята молча расходились — надо всё-таки поспать часок перед утренней косьбой.
Отделившись от остальных, Наташка пошла мимо шалашей в темноту. По лугам полз туман, шуршал понизу, по траве, поднимаясь всё выше, становясь всё гуще, и Наташка погрузилась в него, как в воду, по пояс.
Есенин догнал её, тронул за локоть:
— Погуляем немного, Наташа?
— Погуляем, — согласилась она. — Только сыро очень. Пойдём сядем вон в ту копёшку.
Они разгребли копну и сели с краешка. Сено ещё хранило дневное тепло, ощущение этого тепла вызывало томление. Помолчали немного, прислушиваясь к еле внятным звукам ночи. Вдалеке торкался дергач, фыркали, сочно хрустели травой лошади, пробивался сквозь туман протяжный вой — то ли собаки, то ли волки. Изредка гудел застигнутый седой мглой на Оке пароход.
— Ты сердишься на меня, Наташа? — сказал Есенин. Она вздохнула:
— Опозорил ты меня, Серёжка... Ведь это я сама послала тётку Воробьиху, не спросила даже маму. Сама набилась... А ты надсмеялся надо мной. Воробьиха разнесёт теперь по селу... Наплевать! Насмешек, людской молвы я не боюсь. — Она опять тяжко и горестно вздохнула. — Дура я. Дура набитая! Понадеялась... Воробьиху послала, а сама спряталась в баню, сидела там и ждала... Дождалась... Эх, Серёжка! Сперва я не поверила тому, что она сказала. А потом свет передо мной затмился, гляжу: солнце вроде светит, а в глазах темно...
— Прости меня, Наташа, — сказал Есенин. — Я не знал, что так получится, не думал, что это всерьёз... Я не хотел тебя обидеть, честное слово, я ведь тебя даже и не знал... Что ты такая — не знал. — Он взял её руку, небольшую, но крепкую и жестковатую, с затвердевшими подушечками на концах пальцев.
— Мне прощать тебя не за что. Сама во всём виноватая... Чего уж теперь...
Ему хотелось утешить её, приободрить.
— Это всё пройдёт, Наташа... Забудется. Выйдешь замуж...