— Туда, куда ведет дорога…

— Так эта дорога в разные места ведет. Вы куда путь держите?

— В Париж.

— Ну, в Париж есть более удобные дороги.

— Нет, не в Париж. Во Францию, за Наполеоном. Куда ведет эта дорога?

— Э, в самые разные места: в Оливабассу, Сассокорто, в Траппу…

— Как? Оливабасса? Нет, нет.

— Ну, при желании по ней можно попасть в Марсель.

— В Марсель… да-да, Марсель… Франция…

— А что вам надо во Франции?

— Наполеон пошел войной на нашего царя, а теперь наш царь гонится за Наполеоном.

— Откуда вы?

— Из Харькова. Из Киева. Из Ростова.

— Значит, вы немало городов и стран повидали? Где вам больше нравится: у нас или в России?

— Повидали мы красивые места, повидали и некрасивые, а только нам Россия всего милее.

Цокот копыт, густое облако пыли; у дерева остановился конь, и всадник-офицер прикрикнул на казаков:

— Вон! Марш! Кто вам позволил остановиться?

— До свидания, батюшка, — закричали казаки брату. — Нам пора… — И, пришпорив коней, они умчались.

Офицер на коне остался под сосной один. Он был высокий, тонкий, с благородным и печальным лицом. Вскинув непокрытую голову, он глядел на слегка подернутое облаками небо.

— Bonjour, monsieur, — обратился он к Козимо. — Vous connaissez notre langue?[107]

— Да, господин офицер, — ответил брат, — mais pas mieux que vous le franзais quandmкme!

– ^Etes-vous un habitant de ce pays? 'Etiez-vous ici pendant qu’il y avait Napol'eon?

— Oui, monsieur l’officier.

— Comment ca allait’il?

— Vous savez, monsieur, les armies font toujours des d'eg^ats, quelles que soient les id'ees qu’elles apportent.

— Oui, nous aussi nous faisons beaucoup de d'eg^ats, mais nous n’apportons pas d’id'ees…[108]

Он был печален и озабочен, хоть и принадлежал к армии победителей. Брату русский офицер понравился, и он решил его подбодрить:

— Но вы победили.

— Oui. Nous avons bien combattu. Tr'es bien. Mais pet-'etre…[109]

Раздались вопли, всплеск, лязг оружия.

— Кто там?! — крикнул офицер.

Вернулись казаки, волоча за собой по земле полуголые тела, одной рукой они вздымали вверх кривые обнаженные и — увы — окровавленные сабли, а другой сжимали что-то: это были головы трех давешних французов-бородачей.

— Французы! Наполеон. Всех перебили.

Офицер отрывисто приказал немедля унести трупы. Затем повернул голову и вновь обратился к брату:

— Vous voyez… La querre… Il y a plusiers ann'ees que je fais le mieux que je puis une chose affreuse: la guerre… et tout cela pour des ideals que je ne saurais Presque expliquer moi-m^eme…[110]

— Я тоже, — ответил Козимо, — уже много лет живу и борюсь ради идеалов, смысла которых не смог бы объяснить даже себе самому. Mais je fais une chose tout `a fait bonne: je vis dans les arbres[111].

Печальный офицер забеспокоился.

— Alors, — сказал он, — je dois m’en aller. — Он по-военному отдал честь. — Adieu, monsieur. Quel est votre nom?

— Le Baron Cosme de Rondeau! — крикнул ему Козимо, когда тот уже тронул коня. — Прощайте, господин… Et le votre?

— Je suis le Prince Andrej…[112] — Стук копыт заглушил фамилию незнакомца.

XXX

Я не знаю, что нам принесет этот девятнадцатый век, который начался плохо, а продолжается еще хуже. Над Европой нависла тень Реставрации; все реформаторы, будь то якобинцы или бонапартисты, разбиты; абсолютизм и иезуиты вновь торжествуют победу, идеалы юности, светлые огни и надежды нашего восемнадцатого века — все превратилось в пепел.

Я поверяю свои мысли этой тетради, иначе я не смог бы выразить их; я всегда был человеком уравновешенным, без особых порывов и причуд, добрым отцом семейства, дворянином по происхождению, приверженцем просвещения по образу мыслей, послушным закону гражданином. Безудержные политические страсти никогда не волновали меня слишком сильно, и я надеюсь, что так будет и впредь. Но в глубине души — какая тоска!

Раньше все было иначе, был жив мой брат. Я говорил себе: «Хватит того, что он обо всем думает» — и мог с головой уйти в повседневную жизнь. Для меня знаком великих перемен был не приход австрийцев и русских, не присоединение к Пьемонту, не новые налоги, но то, что, открыв окно, я больше не вижу Козимо, сидящего на ветке. Теперь, когда его не стало, мне кажется, я должен заниматься уймой всяких вещей: и философией, и политикой, и историей; я ломаю голову над отвлеченными вопросами, внимательно слежу за газетами, читаю книги, но не нахожу в них того, что хотел сказать Козимо, того, что он охватывал своим могучим умом, но мог выразить не словами, а лишь живя так, как он жил. Только оставаясь самим собой, как оставался он до самой смерти, он мог что-то дать людям.