Погода, словно пытаясь загладить вину за недавнее ненастье, была тихой, кроткой и безветренней. Ярко светило солнце. Геннадий Фёдорович стоял у окна мастерской и любовался голыми ветками на фоне синего неба, жёлтыми листьями, которые ветер ещё не успел сорвать с деревьев. Увидев в окно идущих, он удивился, но тут же понял ситуация, быстро снял ключ, висевший на стене, и пошёл открывать дверь.

– Веня...
– представился яркий гость в дверях и протянул для пожатия руку.
– Вениамин...
– поправился он.

– Федя, - в свою очередь произнёс Геннадий Федорович и заулыбался.
– Вообще то, меня зовут Геннадием...
– начал объяснять имя Зуев, но вспомнив, что такие тонкости гостю знать ни к чему, замолчал.

Все прошли в мастерскую. Сильно пахло красками, ацетоном, теми запахами, которые греют души художников, которые являются для них родными, создающими для них уют и своего рода магию. Но они неприятно действуют на посторонних людей.

Гость оказался крепким человеком и на запахи не обратил никакого внимания. Он был выше среднего роста, плотный, лицо одутловатое и очень серьёзное. Впереди у него виднелось большое брюшко, от этого малиновый пиджак, обтягивающий его со всех сторон, казался маловат, и еле еле застёгивался.

– Вот, здесь мы живём, - говорил Захар, вводя гостя в первую комнату.

Веня озирался, осматривая непривычную обстановку, многочисленные склянки, большие и малые бутылки с химикалиями.

Затем прошли и в комнату Геннадия Федоровича.

– А, вот, и наше достояние, - произнёс с уважением к произведениям своих друзей Абдулов и провёл рукой по кругу, показывая на стены, и этим жестом приглашая гостя к осмотру.

Тот не стал мешкать, и тут же начал внимательно разглядывать полотна.

Здесь были и лошади в странных линиях, портреты, выполненные в тёмных тонах, непонятно, где рот нарисован, где глаз, фигуры людей в одеждах и без них, о пейзажах я уж не говорю, что там нарисовано, можно только догадываться. Впрочем, я тоже не профессионал, поэтому мировые шедевры не могу оценить достойно, поэтому замолкаю.

Гость неспешно прошёлся по всему периметру комнаты. У одних картин он останавливался надолго, внимательно разглядывая их, на другие бросал только беглый взгляд и переходил к следующей. Вопросов не задавал. И Захар, и Федя тоже его не тревожили своими вопросами, давая возможность Вениамину самому насладиться высоким искусством. Стояла тишина.

– Ну, как?
– спросил Абдулов, когда тот вернулся в исходную точку, откуда начинал осмотр.

Захар Антонович на правах одноклассника взял на себя функции руководителя галереи. Федя стоял в дверях и украдкой, через свои круглые очки, рассматривал гостя, молча думая, купит Вениамин картины или нет, и если купит, то сколько, и по какой цене.

– Да!...
– протяжно произнёс гость.

Это называется: сначала ошарашить, потом озадачить.

Абдулов знал, какие впечатления производят произведения, поэтому он украдкой улыбался. В его внешности было что то от хитрого мужичка восемнадцатого века, который себе на уме. Был он, как и его одноклассник, выше среднего роста, волосы и небольшая, курчавая борода чёрного цвета. Крепкий, он ходил быстро и размашисто, ноги ставил "раскорячкой". И никогда нельзя было понять, что он думает.

После небольшой паузы Вениамин добавил:

– Всё это так неожиданно! Никто так не пишет. Правильно я сказал: настоящие художники говорят, что они не рисуют картины, а пишут?
– решил он блеснуть знанием тонкостей жизни художников.

– Правильно, - утвердительно произнёс Геннадий Федорович, и, поправляя свои круглые очки, спросил далее: - Вам что нибудь понравилось?

Вениамин произнёс:

– Есть несколько картин, только я их не очень понял.

– Какие?
– Федя вышел на середину комнаты и взял инициативу в свои руки. Теперь в своей светлой полосатой рубахе с длинными рукавами и бордовой, вязаной жилетке он был очень похож на учителя.

– Вот, эта, например!
– гость показал рукой на большую картину, где стояла, подняв руки к небу, обнажённая, с выпуклой грудью, с торчащими, неестественно красными сосками женщина.
– Меня братва засмеёт, когда я им её покажу!... Разве нельзя рисовать лучше: чтоб бёдра у женщины были шире, талия тоньше, лицо красивее?... А это что?... Не женщина, а уродина какая то!
– добавил он.

– Понимаете, - начал оправдываться Федя, но потом вспомнил, что нужно иметь представительный вид, оправился, и тоном, не допускающим возражений, произнёс: - Существует много различных стилей, не только реалистичный, который вам понятен, существуют и другие, не менее ценные стили в живописи, которые показывают мир с другой, иной стороны...

Лицо гостя сморщилось. Мозг Геннадия Фёдоровича, не в пример обычному времени, работал не на холостом ходу, а на пределе, он быстро сообразил: "Сегодняшний покупатель - своеобразный, и нужно с ним помягче, легче, и не допекать его своими поучениями (возможно, он их не выносит!), а то можно сорвать сделку!" - Федя замолчал.

Потом:

– А какие, вам ещё понравились?
– спросил он Вениамина.

– Вот, эта, - "малиновый пиджак" показал на другую стену, где висели картины Александра Александровича, и где находились пейзажи.