Нас перебазировали на запасную позицию, а затем — снова к фронту. Французы, казалось, берегли боеприпасы и далеко не каждый день тревожили нас огнем.

Мы привели в порядок окопы и построили новые блиндажи. Рядом с нашим блиндажом мы начали прокапывать в мелу углубление и крепили его минными рамами. Предполагалось, что это будет большой туннель, который сделает нас неуязвимыми для огня. Работали мы целый день с шахтерскими лампами, а ночью высыпали мел из минных мешков за траншею.

На отдых мы вернулись не в Шайи, а в лагерь в лесу, где саперы установили бараки, напоминавшие с виду палатки. Поначалу мне там понравилось. Но потом нас так одолели вши, что от них не стало спасенья. К тому времени мы перестали получать солому для наших постелей, так как в Германии во всем стала ощущаться нехватка, и вместо соломы нам давали кипы бумаги. На ней было жестко спать, и в рыхлой бумаге было полно вшей.

Но самым скверным оказалось то, что в лагере не было воды и нам приходилось носить ее с расположенного на отшибе хутора, до которого не менее получаса ходу. Саперы рыли колодец, углубились уже на двадцать метров, а воды все не было.

Как-то утром меня вызвал Фабиан.

— Мне жаль, — сказал он, когда я к нему явился, — но я вынужден вас откомандировать, другого подходящего ефрейтора у меня нет. Отправитесь назад в Фроментин, в мастерские полка, столяром.

Я был обескуражен. Я должен покинуть свое отделение?

— Вы огорчены? — спросил Фабиан. — Вы предпочли бы остаться здесь, на передовой, и подвергать себя опасности? По-вашему, это лучше, чем оказаться в безопасности в тылу?

— Так точно, господин лейтенант.

— Вот так и я, — сказал он печально. — У меня забирают мою роту, которой я уже два года командую здесь, на фронте. Я знаю каждого, и каждый знает меня. И забирают только потому, что появился старший по возрасту, который, видите ли, хочет командовать ротой. А меня посылают в тыл, в призывной сборно-учебный пункт.

— Если господина лейтенанта здесь не будет, то и я не хочу оставаться! — выпалил я.

Он мрачно улыбнулся и протянул мне руку.

— Счастливо! — Он повернулся и вышел.

Я уложил свой ранец. На Зейделя я не мог смотреть, так я был расстроен.

Лежал туман, но подмораживало. На лугу сидели вороны; при моем приближении они взлетели.

В Фроментине я представился зауряд-прапорщику, который показал мне мое место в довольно уютном помещении, где квартировали еще пятеро — в большинстве своем пожилых — мастеровых.

Наша мастерская располагалась напротив. Мне предстояло изготавливать ящики для боеприпасов, опоры для руки и окопные щиты.

Когда я вспоминаю это время, оно представляется мне цветущим лугом среди зимы. Не помню, о чем я тогда думал. Вскоре после меня прибыл Цише — в кузницу.

Теперь он всегда выглядел закоптелым. На темном лице выделялись белые зубы и глаза да очень красные губы. Больше память не сохранила мне о нем из тех дней ничего.

Пришла еще одна весна. Кайзер был убит в одном из дозоров. Не начал ли и я умирать душой, не заскорузл ли я в своих привычках и мыслях, отвергая все то, чего не понимал?

Как-то после полудня в мастерскую пришел командир нашего полка с адъютантом. Они отворили дверь, продолжая разговаривать.!

— Подумайте, — сказал полковник, — сто орудий на линии фронта длиной в один километр! Вы только представьте себе такое у нас! Наши тоже не устояли бы перед ураганным огнем! — Тут они прервали разговор.

Я показал им мои ящички и дощечки. Они едва взглянули и прошли дальше.

Видимо, речь шла о битве на Сомме. Я читал о ней кое-что в газете. Я знал, что соседний с нами полк тоже был отправлен на Сомму. Но я не думал об этом. О чем я вообще думал весь последний год? А если наш полк отправят тоже? Оставят ли они тогда здесь нас, мастеровых? Мне хотелось верить в это, чтобы успокоиться. Но, к своему ужасу, поверить в это я не мог. «Но как же так вдруг!» — протестовал мой внутренний голос. А почему «вдруг»? Почему я ни о чем не думал раньше?

Но о чем я должен был думать? Тут думай не думай! Все пустое.

По вечерам, когда другие играли в карты, на меня нападал страх. И тогда я порой выходил, чтобы побродить в одиночестве. А иногда веселел и рассказывал разные истории, и все покатывались со смеху. И я тоже смеялся вместе с ними. Но все по недомыслию. Иногда я напивался. Однако и это не помогало.

Отчего же нападал на меня теперь такой страх? Боялся ли я смерти? Нет, не так чтоб очень. Или я боялся получить ранение? Вряд ли. Или попасть в плен? Ну, нет, в плен я не попаду. Нет, дело не в этом. Так в чем же?