Хартенштейн встал.

— Ну, теперь всё, — сказал он и спустился вниз. Я посмотрел на часы. Нам оставался еще час до конца караула. Но я поднялся и пошёл спать. А ведь я — командир; я должен был подавать пример.

Спал я беспокойно. Начался обстрел, снаряды рвались совсем близко. Я все слышал — и меня это не трогало. Блиндаж качнуло. Сквозь потолок посыпался песок. Функе говорил с кем-то, тот сообщал, что слева ранило часового.

Потом пришел Хартенштейн:

— Теперь обстреливают Ламма. В небе французский корректировщик.

Ру-румм! Снова разрыв.

Кра-рамм!

Я скатился с нар.

Что-то царапнуло по мундиру.

Я направился к выходу.

В блиндаже кто-то возился…

Хартенштейн смотрел на меня с ужасом. Он уже выскочил.

Кто-то кинулся вниз, в овраг.

Функе бросился было за ним и вернулся.

— Он же рехнулся, — сказал Хартенштейн.

Я снова спустился в блиндаж. Сам не знаю зачем. Я шел совсем медленно, взял свой противогаз, ружье и каску. Потолок в глубине обвалился. Из обломков на меня смотрела голова. Человек был мертв. На одеяле валялся опрокинутый котелок с остатками еды.

Я вышел.

Ра-рамм! — слева.

Хартенштейна и Функе здесь уже не было.

Кремм!

В лицо мне угодил ком земли; я бросился бежать по крутому склону.

Могила Израеля превратилась в воронку; на краю ее, — полузасыпанные, лежали куски деревянного креста.

Я ускорил шаг. Что-то я упустил из виду — я это чувствовал, но не мог вспомнить что.

Бегом спустился по лестнице к Ламму. Я старался глядеть только на его сапоги на нарах и на шерстяное одеяло, накинутое поверх.

— Что произошло? — спросил он.

Я присел на деревянную скамью.

— Господин лейтенант, — сказал я, — нас завалило.

— Ты ранен?

Об этом я еще не успел подумать.

— Нет.

Он поднялся. Я не решался взглянуть ему в лицо. Он стоял передо мной.

— Какие у вас потери?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь? — переспросил он резко.

Я сам понимал, что не выполнил своих обязанностей.

— Так этого оставить нельзя, — сказал он спокойно. — Я пойду с тобой.

Мы вышли. Он остановился.

— Посмотри на меня.

Я чувствовал, что глаза у меня бегают по сторонам, избегая его взгляда.

— Пошли, — сказал он совершенно спокойно, — мы вместе отдадим необходимые распоряжения. — Ты не знаешь, кто мог убежать?

— Знаю, убежал Бильмофский. Он и до этого был дурак, а тут, должно быть, совсем потерял рассудок.

Ламм продолжал расспрашивать меня. Стрельба прекратилась, и воздух мало-помалу снова очистился.

— Так, теперь отдавай распоряжения! — сказал Ламм весело. — Я останусь у тебя.

Я был растерян, но все же отдал распоряжения и выяснил потери. Двоих засыпало в блиндаже, одного ранило, Бильмофский спятил и убежал, пятеро ни к чему не были пригодны.

— Я пошел, — сказал Ламм. — Позабочусь, чтобы вас сменили.

У меня было очень странное состояние: словно я все время теряю способность соображать и должен овладевать ею заново. Я мучительно ощущал свою вялость, несобранность, меня терзало сознание неисполненного долга. И при этом я чувствовал себя жалким, и меня одолевала тоска. Глядя на лес, я тосковал по лесу. Думая о товарищах, я тосковал по ним. Вечером пришел посыльный:

— Господин лейтенант передает, что к утру прибудет смена и вся рота отойдет назад в лагерь.

Вечером того дня, когда нас сменили, ко мне пришел Ламм:

— Давай пройдемся немножко.

Мы зашагали вдоль соснового лесочка.

— Послушай, — сказал я, — меня страшно мучает совесть.

— Это почему?

— Когда снаряд угодил в наш блиндаж, я не сумел взять себя в руки. Я считал себя бесчестным, потому что лег перед этим поспать, хотя не имел на это права.

Он молча смотрел в землю.

— А мог ли ты взять себя в руки?

— Я должен был это сделать.

— Я спрашиваю: мог ли ты?

— Не знаю, но думаю, что мог.

— Ты когда-нибудь задумывался над тем, что такое, собственно, нервный шок?

— Ну… потрясение.

— Этого мало. При испуге в сознании всегда возникает какое-нибудь представление. Оно целиком поглощает человека, он не может от него избавиться. Но как раз оно-то и не существенно. Тот, кто обладает достаточной душевной силой, чтобы при неожиданном событии спокойно осмотреться, — тот не испугается. Тебя мучает какое-то предчувствие. Но оно совсем не важно. А вот чего ты можешь стесняться, — так это твоего нежелания осмотреться. Видишь вишню в цвету? Я поэтому и привел тебя сюда…