— Все по местам! — объявил Внучок г-на Рожи. — Разносчик конфет ко мне!

Я узнал гладиатора, который так быстро управлялся с пикапом. Сейчас его шатало от горилки, от парня разило первачом на добрых три метра.

— Шнелля стартует с последним ударом часов. После старта войдешь к гостям и заграничным дамам раздашь конфеты.

— Не раздам, потому как конфеты уже разошлись.

— О, снова приятная неожиданность… Рыдай, бандитская харя! Ты вернешься, откуда появился, но перед этим отработаешь экспортные конфеты до последней коробки. Массажисты тобой займутся.

— Это не настоящая свобода! — заорал парень и заплакал. — Не хочу к массажистам!

— Захочешь, захочешь, придержат. Уверен, не один из наших гостей клюнет на пикантное приключение с «лесным человеком». Держись, лесовик!

Массажисты поднялись с травы, ухватили парня за шкирку и повели в кусты.

Зять Президента не отрывал глаз от часов.

— Начинай. Будь что будет.

Внучок г-на Рожи решительным движением нажал на красную кнопку. Я услышал, что хриплю от волнения, Зятьпрез вдруг побледнел. Прошла секунда, и отозвались неясыти, записанные так натурально, что их пронзительное «ухух-ху-хух» и «кувик» моментально перекрыло шум разговоров и крики. В полной тишине — такая тишина бывает в лесу перед самым началом бури — часы стали бить полночь.

— Раз, два, три… — считал я машинально.

После третьего удара Зять Президента вскрикнул: «Невероятно», — и упал в кресло, подставленное рыжей ассистенткой.

Я пришел в себя, когда лес уже бурлил виватами. Иностранцы аплодировали, скандировали:

— Прекрасная страна! Прекрасная ночь! Прекрасные люди!

Внучок г-на Рожи тут же выдал распоряжение немедленно откупорить шампанское.

Через диск идеально полной луны проскользнула в беззвучном полете старая женщина на невзрачной метле, мелькнула раз, другой, третий, снизилась прямо над кронами деревьев и улетела к селению в долине.

— Вы помните наш разговор в Варшаве? — Внучок г-на Рожи принимал прежний вид, но руки у него тряслись и порядочно коньяку пропало, прежде чем он наполнил туристские стопки. — Я сказал тогда: если будут созданы соответствующие условия…

Налил снова:

— К тебе дама.

Зять Президента поднялся с кресла. Шнелля Лоз с каменным выражением лица, в дорожном вельветовом костюме. Под мышкой пунцовые ботфорты, в руках шпоры червонного золота.

— Ты нарочно мне это подстроил?

Бац — один башмак, бац — другой. Бац, бац, — шпоры. Зятьпрезу под ноги. Шнелля повернулась на каблуках и двинулась в сторону автомобильной стоянки.

Я резво спускался тропкой, на которую еще светила полная луна. Из мрака вынырнула тень и загородила дорогу. Конечно, Бытруд.

— Я провожу вас коротким путем. Купили и дурно обошлись? Такие они все, но…

Уморничанка изображала спящую, но чайник клокотал на плите, селедка и заливное оказались наготове, да и бутылка недалеко.

Я похвалил гостеприимство и сердечность, но от угощения отказался наотрез, потому что для ужина — слишком поздно, для ленча — слишком рано, время скорее для первого завтрака, но кто сейчас этим балуется? Я хотел подремать минутку и уехать первым автобусом.

Бытруд тоже, едва присел на табурет, давай выписывать носом.

Не улыбалось мне топать до автобуса. Правда, Бытруд выразил готовность отвезти на велосипеде, но как потом с этим велосипедом? Украдут. Конь сам в конюшню вернется, велосипед вряд ли. Предложение Бытруда было из пустой учтивости. Жалко отказать, неловко воспользоваться.

— Редактор, спи спокойно, я тебя вовремя разбужу. Разуйтесь, Бытруд, я на диван-кровать свежее постелила.

Поспали всего ничего, проснулся на том же боку.

— Одевайся скоренько. — Уморничанка подала мне харцерский костюмчик, вычищенный и отглаженный. — Пей молоко, пока горячее.

— Не люблю молоко.

— А в ухо?

Старушку, несмотря на раннее утро, не подводило чувство юмора.

Бытруд, словно бы смущенный разговором о молоке, повернулся бочком и скрытно глотнул полстакана, чтоб не завтракать на пустой желудок.

— Бытруд отвезет тебя на велосипеде. Не шали по дороге. Теперь скажи: «Чао, чао», да и поезжайте себе.

— Вам удобно, Редактор?

— Как собаке на жирафе.

— Я хотел раму обмотать детским одеяльцем, но времени не хватило. Сейчас будет асфальт, поедем гладко.

— Я беспокоюсь, Бытруд. На мой взгляд, Уморникова при прощании слишком разыгралась.

— Пожалуйста, думайте о приятном. Еще два километра, и остановка. За Уморникову я ручаюсь. Сердце золотое, а голова на чистых рубинах.

На лавочке под козырьком остановки храпел какой-то забулдыга.

— Покурить бы, — сказал я и соскочил с рамы. Запускаю руку в карман, в одном — носовой платок, в другом — мятные лепешки. Снова сую руку, и снова только леденцы.