Шрифт:
Палмквист сел, затем вскочил на ноги, затем снова сел.
– Скоро стемнеет, - произнёс он.
– Правда?
Но парнишка не понял сарказма. Он изучал свои пальцы, может и желая что-то сказать, но не смея.
Его лицо было белым, как мел, а тёмные круги под глазами напоминали синяки. Он дёргался, нервничал и никак не мог усидеть на одном месте дольше пары минут.
– Той ночью, - начал он, - когда Уимс... Ты что-нибудь слышал?
Ромеро опустил край книги на пару сантиметров.
– Ага, слышал. Как ты храпел.
– А ещё что-нибудь?
– А что ещё я мог слышать?
Палмквист дёрнул головой и потёр глаза.
– Я устал.
– Так окажи нам обоим грёбаную услугу и вали спать.
Но парень лишь покачал головой.
– Я не хочу идти спать. Не думаю, что вообще захочу когда-нибудь спать.
– Это почему же?
Мальчишка посмотрел на него покрасневшими глазами.
– Чёрт... Если бы ты только знал...
«Похоже, я уже знаю», - подумал Ромеро.
18
Блок С, той же ночью.
Всё началось в 2:10 ночи.
Послышался крик, но кричал не один человек, а двое, а через несколько секунд крик распространился, как заразная болезнь, от одного зека в блоке С к другому, словно они все разом сошли с ума.
На дежурстве был Бобби Паркс.
Он был, по меньшей мере, на десяток лет старше остальных охранников, и, когда началось очередное безумие в камерах, он приказал всем оставаться на своих постах и позвать сюда сержанта Варреса прямо сейчас.
А сам побежал в противоположный конец блока С, сжимая в руке рацию и приказывая открыть решётку.
Зеки посходили с ума, выли, кричали, дёргали прутья решёток и требовали, чтобы их отсюда на хрен выпустили.
Но Паркс их проигнорировал, отрешившись от всего, что они кричали и делали, и сосредоточился на том, что происходило в дальнем конце коридора, в районе семьдесят пятой или семьдесят шестой камеры.
Он вновь услышал крики. Сначала они напоминали вой человека, заживо поджариваемого на углях... А потом превратились в вопль, на который, казалось, человеческие лёгкие не способны.
Точно, семьдесят пятая.
Паркс - сильный и накачанный охранник, способный справиться одной левой практически с любым отбросом в этой тюрьме, вдруг ощутил себя маленьким, очень слабым и напуганным до чёртиков.
Он вспомнил о Хоуле. О поехавшем крышей Йоргенсене.
«Давай, мужик, поднимайся, - приказал он себе.
– Ради всего святого, вставай! Это твоя работа!»
Но эти звуки... Чёрт, он даже представить не мог, что может их издавать!
Высокий, резкий, пронзительный вопль, разрывающий барабанные перепонки, заставляющий внутренности скручиваться в тугой узел и подскакивать к самому горлу.
Он хотел убраться подальше от этого чудовищного крика, который, казалось, проникал сквозь мужчину, замораживал мозг и отдавался ломотой в зубах.
Все зеки пытались выбраться из камер, умоляли защитить их, плакали, всхлипывали, а многие даже молились сорванными от криков голосами.
Визг был странным, резким, гулким, словно врезающаяся в древесную плиту циркулярная пила. А в воздух поднимался запах чего-то гнилого, перебродившего и грязного.
Паркс приблизился к семьдесят пятой камере и включил рацию:
– Это я, - произнёс он непослушным языком. В рот будто насыпали песка, - открой семьдесят пятую...
– Открыть?
– парень на другом конце рации не мог поверить своим ушам.
– Делай, что я, мать твою, говорю...
Визг внутри камеры почти заглушил звуки хаоса снаружи.
А затем к крику присоединились влажные, разрывающие плоть звуки. Словно кто-то огромным топором разделывал тушу.
Паркс не мог поверить тому, что слышал... Будто кто-то ползёт по полу... Как клубок слизких змей, выползающих из болота по мокрой листве...
Паркс сделал шаг вперёд, включил фонарик и увидел...
Он и сам не смог сказать, что он видит, но это заставило его сделать два неловких шага назад и почти выронить фонарик.
Он увидел Хеслипа... точнее, это, скорей всего, был Хеслип... бросающегося на прутья решётки с такой скоростью, что Паркс чуть не заорал.
Хеслип врезался в решётку с такой силой, словно его сбил и отбросил в сторону грузовик, и Паркс услышал, как при соприкосновении с железными прутьями у Хеслипа затрещали кости.