Шрифт:
А я, что я сделала бы на ее месте?
Я подняла глаза. Вдали бежала через железный мост Фанетта. Ее американец остался один посреди пшеничного поля. Наверное, опять плел ей небылицы про ведьмину мельницу, на которой нынче поселилась парочка людоедов: Моне они терпеть не могут и мечтают спилить тополя, убрать стога сена, осушить пруд с кувшинками, а на месте луга построить завод по производству крахмала. Обычная ерунда. Вот ведь кретин. В его возрасте запугивать детей всякими сказками…
Он торчит здесь каждый день, этот американец. Зовут его Джеймс, а как его фамилия, не знает никто. Каждый божий день приходит на одно и то же место, прямо напротив мельницы, и остается до вечера. Как будто тоже стал частью пейзажа. Как будто некое божество, наделенное даром художника, нарисовало его на фоне поля. Как нарисовало всех нас. А потом его охватило желание замазать нарисованное. Один взмах кисти — оп-ля! — больше ничего и никого!
Этот самый Джеймс проводит Фанетту взглядом, а потом, как каждый вечер, заснет в ближайшем стогу.
Спокойной ночи, Джеймс.
29
Фанетта бежала домой. Больше всего она любила, когда у нее на пути загорались фонари, как будто это она их включала. «Здорово. Волшебно!»
Но сегодня для фонарей было слишком рано. Солнце только-только добралось до горизонта. Фанетта жила в ветхом домишке на Водонапорной улице. Она никогда не жаловалась на бедность — просто не придавала этому значения. Она знала, что мать делает все, что в ее силах. Мать работала с утра до вечера — ходила убираться в дома богатых.
А богатых в деревне навалом!
Зато их хибара стояла в самом центре деревни, в какой-нибудь сотне метров от дома Моне. Разве им не повезло?
Мать стояла за кухонным столом — на самом деле это была обыкновенная доска, положенная на столбик из кирпичей — и встретила дочку усталой улыбкой.
— Фанетта, опять ты так поздно. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты по вечерам ходишь одна по улицам. Особенно сейчас! Всего несколько дней назад убили человека, а преступника до сих пор не нашли…
«У мамы всегда усталый и печальный вид. Она никогда не снимает застиранный синий халат — и сейчас она в нем, чистит овощи, чтобы сварить суп на неделю. Еще она все время повторяет, что я ей совсем не помогаю, хотя я уже большая девочка. Может, показать ей свою картину?..»
— Мам, а я ее закончила.
Фанетта поставила картину с мельницей «Шеневьер» напротив кухонного стола.
— Подожди, у меня сейчас руки грязные. Я попозже посмотрю. Убери ее пока.
«Вот всегда так».
— Да я все равно другую буду писать. С кувшинками. Джеймс говорит…
— Кто это — Джеймс?
— Мам, ну я же тебе говорила! Художник, американец.
— Разве?
— Ну конечно!
В глиняную миску падали морковные очистки.
«Да, да, да, да! Клянусь, что говорила! Мама, ты, наверное, нарочно! Не может быть, чтобы ты ничего не помнила!»
— Фанетта, мне не нравится, что ты крутишься возле чужих людей! Слышишь? Если я воспитываю тебя одна, это еще не значит, что ты должна шляться где ни попадя. И вообще не стой без дела. Возьми второй нож. Одна я еще целый час провожусь.
— Мам, а учительница говорила, что мы будем участвовать в конкурсе. Конкурсе художников!
«Учительница говорила! Против учительницы она ничего не скажет! А она ничего и не говорит. Чистит себе репу как ни в чем не бывало…»
Фанетта выпрямилась и добавила:
— Джеймс ска… Все говорят, что я могу его выиграть. Что у меня хорошие шансы. Если я буду много работать.
— И какой же там выигрыш?
«Спорим, сейчас у нее репа из рук упадет?»
— Учеба в школе живописи в Нью-Йорке…
— Что-о?
«Нож вонзился репе в самое сердце. Смертельный удар».
— Фанетта, что за глупости?
— …или в Токио, или в Санкт-Петербурге, или в Канберре.
Я больше чем уверена, что она даже не знает, где это все находится. Но на всякий случай пугается.
— И еще там дают кучу долларов!
«Тяжкий вздох. И мама „казнит“ еще одну репу».
— Если ваша учительница морочит вам голову такими глупостями, я схожу и с ней поговорю.
«Ну, сходи. Мне-то что? Я все равно буду участвовать в конкурсе».