Даже тем утром, когда по городу разносился приглушённый звон церковных колоколов, а флаги были приспущены, многие вспоминали рабочих, расстрелянных во рву за городом в 1849 году, ворон, летавших над искромсанными телами солдат в белых мундирах, павших в виноградниках Каса-ди-Сольферино, полубезумную императрицу, скитающуюся по Европе, лишь бы подальше от своего унылого мужа и его невыносимых придворных, постыдную и неумелую попытку скрыть, что их никчёмный сын застрелил свою подругу в замке Майерлинг, а потом вынес остатки собственного мозга, пустив себе пулю в лоб.

Но император, "Старый Прохазка", как называли его венцы, пробыл с ними так долго, что стал такой же привычной частью жизни людей, как дальние зелёные вершины Каленберга.

Люди просто вычеркнули из памяти, что их дорогой старикан проводил большую часть своего обычного шестнадцатичасового рабочего дня, подписывая смертные приговоры, или то, что его министрам строжайше воспрещалось отклоняться от запланированной темы во время аудиенций, а также то, что он говорил на девятнадцати языках, но никогда не произносил на них ничего, кроме самых пошлых общих фраз.

Вместо этого люди помнили его легендарную обходительность, необычную походку и сутулость, знаменитые бакенбарды и сотни мелких забавный историй, скопившихся вокруг старика за долгие годы, как папоротники и полевые цветы, выросшие в трещинах старой гробницы. И вот теперь его не стало.

Он влиял на все стороны жизни большинства подданных и собирал воедино этническую свалку империи своим исключительным авторитетом. Всё это ушло. Тем ноябрьским утром что-то изменилось навсегда. До сих пор за линией фронта военные действия Австро-Венгрии казались чем-то не вполне реальным.

Потери были огромными, но сражения происходили далеко, по большей части в чужих странах, и обыватели за чашкой кофе привычно и без возражений принимали жизнерадостные заголовки газетных передовиц. "Премышль захвачен!", "Премышль возвращён!", "Премышль снова взят!", или (за пару дней до разгрома Четвертой армии Пфланцер-Баллтина): "Наша оборона Волыни в состоянии умеренной готовности". Теперь никто больше не мог игнорировать бедственное положение монархии. Люди внезапно осознали, что они мёрзнут и голодают, а конца войны по-прежнему не видно.

Тем вечером в постели между нами, казалось, лежало высохшее тело старого императора. Обычно мы жадно бросались друг другу в объятия — я отсутствовал целых два месяца и строго соблюдал брачные обеты. Но сегодня мы обнимались не как воссоединившиеся любовники, а скорее как двое испуганных детей, заблудившихся в тёмном лесу.

— Ах, Отто,— наконец проговорила Елизавета, — все дело в моём животе? Вот, давай я улягусь по-другому, если мешает.

— Нет, дорогая, дело в не этом.

— Или тебе что, не нравятся беременные?

— Вовсе нет, ты же знаешь, что ты для меня сейчас еще краше, чем раньше. Нет, я не знаю почему...

Она заглянула мне в глаза.

— Неужели ты так расстроен из-за кончины старика? Я не могу в это поверить — в двадцатом веке такого просто быть не может.

— Нет, Лизерль, на самом деле нет. Но пойми — я уже шестнадцать лет служу австрийскому императорскому дому и ни разу не встретил никого, кто мог бы припомнить те времена, когда старик не был императором. Это вызывает во мне странные чувства, я и сам не знаю почему. Возможно из-за войны, из-за того, что мне пришлось повидать в последние четыре месяца. Но я всё ещё связан клятвой с Габсбургским домом.

— Со мной и со своим ребёнком ты тоже связан клятвой. — Она взяла мою руку и положила на свой гладкий, как атлас, живот. — Вот, послушай. Это жизнь — живое дитя, которое через несколько месяцев будет дышать, а вскоре — и ходить. К чему горевать о покойниках? Франц Иосиф и такие как он всю Европу превратили в одно огромное кладбище. Пусть все короли и генералы сгниют, как миллионы молодых людей, которых они отправили гнить в земле. Ну же, мой кавалер ордена Марии Терезии, забудь и о ней, и о Франце Иосифе, и обо всех мёртвых императорах и мёртвые империях. Пусть с нами будет жизнь! Будем любить друг друга, родим дюжину детишек — для людей вроде нас — это единственный способ свести счёты с этими прогнившими уродами.

— Лизерль, ты с ума сошла, так говорить? У тебя нет никакого уважения к усопшим?

Она засмеялась.

— Да, может, я теперь немножко сумасшедшая. Ничего удивительного — после всего, что мне пришлось увидеть за последние два года — все эти искалеченные тела и повреждённые умы. Уважение к усопшим? Да если бы я могла — потащила бы тебя в Шёнбрунн, и мы занялись бы любовью на крышке его гроба.

За последующие годы я многократно читал или слышал рассказы очевидцев, присутствовавших на похоронах императора Франца Иосифа. Уверен, вы тоже представляете торжественное великолепие того серого ноябрьского дня — замотанные копыта лошадей, колышущиеся чёрные плюмажи катафалка, тридцать четыре царствующие особы, следующие за гробом с непокрытыми головами, весь этот кортеж, шествующий по улицам мимо потрясённых, скорбящих людей, и конечно, традиционный диалог у двери Склепа Капуцинов: