Даже в последние годы войны встречались венгерские полковники, которые с трудом понимали немецкий, не говоря уже о том, чтобы говорить на нем. Военно-воздушные войска спешно комплектовали из добровольцев всех национальностей империи, и вполне ожидаемо уровень письменного и разговорного немецкого языка часто оказывался очень сомнительным.

Но даже если и так, немецкий Тотта тем утром был понятен лишь ему одному. В конце мы обменялись формальными любезностями через молодого механика, который приехал из Бургенланда, к востоку от Вены, и знал и немецкий, и венгерский. На этой первой встрече выяснилось, что фельдпилот-цугфюрер Тотт не особо любит офицеров как класс, независимо от их национальности. Тем вечером у меня появилась первая реальная возможность поговорить с другими офицерами в эскадрилье 19Ф; то есть со всеми, за исключением гауптмана Краличека, который не присутствовал на обеде, так как, по его словам, должен работать над статистическим обзором. Я выяснил, что обычно он обедает в одиночестве в своем кабинете. Таким образом, после гибели Ригера председательство за столом перешло по старшинству к механику, оберлейтенанту Мейерхоферу.

Франц Мейерхофер был намного старше остальных, даже на год старше меня, и до войны был офицером запаса, его призвали из лишь в 1915 году. Еврей из Судетской области, в мирное время он управлял станкостроительной компанией в городе Эгер.

Он добровольно пошел в военную авиацию из желания летать, но прочно застрял на земле по той простой причине, что в австро-венгерской армии было крайне мало офицеров с таким глубоким знанием техники — слишком редкий образчик, чтобы рисковать его жизнью во время полетов. Я ощутил к этому твердому, спокойному человеку доверие и мгновенную симпатию, причины которой затрудняюсь определить.

Ещё одним "стариком" был оберлейтенант Шраффл, мой сосед по палатке. До войны он служил кадровым офицером в одном из первоклассных пехотных полков, и его дорога в военную авиацию была такой же, как у многих других офицеров в те годы: слишком серьёзное ранение, не позволяющее больше служить в пехоте, но он мог доковылять до аэроплана и взобраться в него. В 1914 году ему прострелили колено в Пшемысле, а потом, лежа в окопе, он получил серьёзное штыковое ранение от русского. Алюминиевый коленный сустав позволил ноге более-менее сгибаться, но он ходил с тростью, и ему требовалась помощь механика, чтобы забраться в аэроплан. Должен сказать, я плохо его знал. Он был довольно скрытным человеком, и в любом случае, на близкое знакомство не было времени.

Трое других офицеров: лейтенанты Баринкаи и Суборич и прапорщик Тельцель, были слишком молоды: всем не больше двадцати, прямо из гимназии — в армию. Должен сказать, мне они показались скучными; не в последнюю очередь потому, что только венгр Баринкаи знал какие-то языки, кроме немецкого.

Мне кажется, отношения сложились достаточно сердечные, но у этих молодых людей не хватало такта. Я наблюдал тревожную тенденцию восхищаться всем немецким и презирать империю, чей значок они носили. Прослужив офицером у Габсбургов шестнадцать лет, я за все это время ни разу не слышал высказываний ни на одном офицерском собрании, что чехи, поляки или итальянцы — менее преданные солдаты почтенного дома Австрии, чем этнические немцы или венгры.

Теперь я слышал об этом постоянно: намеки на чешские полки, которые перешли к русским на Восточном фронте, и слухи, что итальянская жена прямого наследника Зита поддерживает тайные связи с Антантой. Иногда мне даже казалось, что эти юные отпрыски передразнивают мой чешский акцент. Но я предположил, что, возможно, становлюсь слишком чувствительным.

В тот день я тщательно подготовился к запланированной на следующее утро аэросъемке в Пальманове: проверил карты, компас, пистолет и т.д., отыскал на складе свою кожаную летную форму — отметив с некоторой тревогой, что спереди на куртке имеются три кое-как заштопанные дырочки от пуль, а подкладка до сих пор щедро окрашена кровью.

Потом я устроил совещание со своим пилотом, чтобы обсудить маршрут и наши планы на завтра, хотя и пришлось использовать молодого механика в качестве переводчика. По дороге я встретил гауптмана Краличека.

— Ага, Прохазка, куда вы идете, позвольте полюбопытствовать?

Я испытывал искушение сказать, что это не его дело — мы с ним, в конце концов, одного звания, причем я получил своё на несколько лет раньше. Но он был командиром, поэтому я сохранил учтивость.

— Поговорить с фельдпилотом Тоттом, герр командир.

— С Тоттом? О чем, можно спросить?

Меня разозлила такая тупость, но я сдержался.

— О завтрашнем полете, герр командир.

— О полете, герр лейтенант?

Он выглядел озадаченным. Неужели он намеренно пытается разозлить меня или просто не понимает, что происходит вокруг?

— О полете, герр командир: завтрашнем утреннем полете над Пальмановой для аэросъемки по запросу из штаба армии. Конечно, вы помните.

— О да, конечно, этот полет. Но почему, боже ты мой, вы хотите обсудить это с Тоттом?

— Покорнейше сообщаю, герр командир, что цугфюрер Тотт должен завтра доставить меня туда и обратно. Я хотел обрисовать ему в общих чертах цель задания, показать возможный маршрут следования и узнать его мнение на этот счет.

Он замолчал и какое-то время смотрел на меня в замешательстве.

— Герр лейтенант, — наконец проговорил он, — герр лейтенант, я ослышался, или вы серьезно полагаете, что вам, австрийскому офицеру, следует обсуждать свои планы с рядовым?

— Да, а что, герр командир? Мне кажется само собой разумеющимся рассказать ему, что мы намереваемся делать, и выработать наилучший план. Кроме того, я не новичок в военной авиации, но на Юго-Западном фронте впервые. Тотт здесь уже несколько месяцев, как мне кажется, и пересекал итальянские границы бессчетное число раз. Так что он лучше других знает об опасностях и как их избежать.