Нет, не думай о нем.

Стоит мне попытаться начать думать о Сангстере, как сердце неприятно сжимается, а комок в горле увеличивается. Он был моим другом. И я оплошал, ведь на хер подпустил кого-то настолько близко, дал волю эмоциям, демонстрируя их ему. Ни черта не скрывал, да он и сам с простотой и без слов понимал меня, а что теперь? Что осталось теперь? Ни черта, блять! Я, черт возьми, сломал бы ему шею, если бы…

Если бы он выжил.

Кожа рук заметно покрывается мурашками, поэтому панически и нервно тру её ладонями, не желая, чтобы это видела Хоуп. Она не может даже думать о том, что я не в себе. Что я потерян, что разбит и готов сам разнести всё вокруг к херам, в надежде избавиться от истязающей боли под ребрами. Эмили Хоуп не должна видеть мою слабость, потому что я не слаб. Я сильный. Мне на всё плевать. И на Томаса Сангстера мне внеебически плевать. На этого кретина, ублюдка, на этого…

Глаза горят. В носу неприятно колит. И этот ад не имеет конца. Ад не наяву. Ад внутри меня. И теперь мне жить с ним. Нет, существовать. Изо дня в день ощущать изнуряющую боль и изнемогать от неё, сводя концы с концами, потому что это… Это, блять, черт, как больно! И это всё ты, Томас. Чертов Томас! Блядский…

Тяжелый вздох с губ. Поддаюсь вперед, опуская лицо в ладони, и жду, пока меня отпустит. Я должен справиться. Должен вытерпеть. Я обязан. Но с ужасом понимаю, что не могу заставить себя поднять голову. Не в силах шевельнуться. Тело онемело, ноги нервно трясутся. Кусаю губу, сдерживая болевой стон, когда при вдохе под сердцем начинает колоть ноющая боль. Невралгия.

Нас забрали в участок, опрашивали в течении двух часов, если не больше, и мне пришлось говорить, выдавливать из себя ответы, ведь я видел, как они смотрели на молчаливую Эмили. Они наверняка подумали, что это именно она толкнула его. Сомнений нет. Один из полиции даже хотел взять отпечатки её пальцев.

Поворачиваю голову, удается взглянуть на не меняющуюся в лице Хоуп, которая сидит со слегка приоткрытыми губами, всё так же сверлит взглядом пол, но пальцами уже не стучит. Она держит ладони на коленках, еле заметно покачиваясь взад-вперед. Больно видеть её такой… Такой, какая она была раньше. Забитая, зажатая, боящаяся поднять глаза. Она и не хочет вовсе.

Мне нужно взять её за руку. Нужно напомнить, что я рядом, дать знать, ведь она не одна, но вместо этого вновь ощущаю сдавливание в глотке, поэтому опускаю голову, оттягивая пальцами темные волосы. Сутулюсь, опираясь локтями на колени, и жду, пока мне станет легче.

— Вы точно не толкали его? — мужчина в форме вновь задает тот же вопрос, адресуя его именно Хоуп, которая никак не реагирует, будто находится в отдельном, своем, мире.

— Козёл, — шепчу, не в силах прокричать оскорбление, да и шепот остается незамеченным, ведь в захламленный кабинет с пылью в воздухе вламывается женщина. И я узнаю её по голосу.

— Зайка, — она падает на колени напротив Эмили, схватив её за руки, и девушка медленно поднимает на неё свой взгляд, полный неясного безразличия ко всему. — Ты как? — женщина поглаживает ладонью её по щеке. От неё разит спиртом. Она пьяна. Чертова блядь.

— Спасибо, я, — запинается, нервничая при разговоре с полицейским. — Я могу забрать её?

— Конечно, — его ответ заставляет меня подскочить на месте.

— Сядь, — мужчина в форме вежливо просит, но я не слушаю, не веря, что эта женщина с такой легкостью заставляет Эмили подняться с дивана и уже ведет её в коридор, где слишком шумно. Спешу за ними, не зная, что предпринять, чтобы забрать Эмили к себе, чтобы не отпускать.

Чтобы держать её руку.

Но я всё ещё не могу заставить себя говорить. Язык заплетается, а звон телефонов мешает собраться, вызывая головную боль. Выскакиваю в коридор, игнорируя полицейского, и уже тяну руку, чтобы остановить Хоуп, но замираю, слыша грубый голос отца, который уже спешит по коридору в нашу сторону вместе с Джойс. Страх отражается в моих глазах, когда взгляды родителей пересекаются. Мать Хоуп в ту же секунду застывает на месте, держа Эмили за плечи, а мой отец подходит слишком близко, только после этого с возмущением на своем уставшем лице останавливается, переводя взгляд с женщины на меня:

— Я тебя предупреждал, черт побери! Говорил не связываться с семьей этой шлюхи! — кричит на весь участок, и Эмили морщится, дрожащие руки тянет к лицу, чтобы прикрыть уши, и я молюсь, чтобы она ни черта не слышала, ведь отец не останавливается на сказанном:

— Тебе не хватило того, что эта женщина разрушила нашу семью?! Ты ведь не настолько глуп, Дилан!

Воздух застревает в глотке. И не только в моей. Отец вдруг меняется в лице, ведь видит, как ослабло выражение моего, с какой усталостью и обреченностью я теперь смотрю. Нет, он только сейчас разглядел в моих глазах мольбу, поэтому внезапно замолкает. Я чувствую страх, ведь медленно перевожу внимание на девушку, которая с опаской, с присущей ей осторожностью оглядывается, остановив на мне свой полный непонятных мне эмоций взгляд. Она смотрит так, будто я только что заявил, что все проблемы исключительно по её вине. Что это она убила Томаса. Сухие губы всё так же приоткрыты, а глаза медленно заполняются больной виной и стыдом. Нет. Черт возьми, не надо! Я знаю её отношение к тому, что её мать рушила чужие семьи. И она ненавидит себя за это. За то, что она — её дочь. Девушка шире открывает рот, и меня пробирает до мурашек, когда с её губ слетает слабое, но слишком резкое для моей больной головы: «Прости», — на бледном лице ужас. Эмили начинает медленно качать головой, повторяя всё громче:

— Господи, прости, — она молит о прощении, хотя здесь нет её вины. Она просит за свою мать, перекладывает все её грехи на себя. Моргаю, терпя пощипывание в глазах от еле скопившихся слез, которым я не желаю вырваться наружу, и делаю шаги к Хоуп:

— Т-ты, ты не виновата.

— Не приближайся к моей дочери! — вдруг кричит мать Хоуп и бьет мою протянутую руку.

— Прости, — Эмили начинает плакать, давясь своими словами. — Прости, — ей приходится отвернуться, ведь женщина тащит её дальше: